В этом вся Тата. Она и есть — дворянство. Дворянство от искусства. Она и есть — любовь.
Еще один урок Сельвинской — умение сохранить личное пространство. В жизни, в живописи, в стихах. Это уникальное качество. Я так не могу. Мне иногда кажется, что мое личное пространство сужается, сужается, скукоживается как шагреневая кожа. А у нее — нет. Несмотря ни на что.
Такое ощущение, что и самой смерти не окажется места в ее личном пространстве.
Этот свой Рождественский сонет Тата подарила мне: «Олечке с нежностью».
После «Зорь…» я долго не снималась. Все время предлагали «Женьку», а хотелось чего-то другого. Зато много поездила с фильмом по миру.
Отправляли нас тогда, как правило, в составе делегаций, то есть не просто съемочная группа, а обязательно еще кто-нибудь «важный» для «представительства». Вот однажды летим на Кубу, а в делегации Евгений Семенович Матвеев. Сидим в самолете в одном ряду, и он все время ко мне как-то приглядывается. А кто для меня Матвеев — народный артист СССР, такой советский положительный герой — Давыдов, Нагульнов… Нет, конечно, и Нехлюдов в «Воскресении», но там он совсем другой, там победа гения Льва Толстого над «советскостью». Но и «советскость» эта у Матвеева очень романтична. Он — большой артист! И вот Евгений Семенович приглядывается, приглядывается ко мне. В самолете, потом на пляже. А когда летим обратно, протягивает сценарий: «Оля, возьми, почитай, пожалуйста».
Это была «Любовь земная». Книг Проскурина не открывала ни до, ни после, но роль Мани Поливановой мне понравилась — она совсем другая, чем Комелькова. Женька — ведущая, Маня — ведомая. Уже интересно.
Назначили пробы. В огромном павильоне на Мосфильме соорудили стожок сена, загримировали меня, приплели косу, одели в деревенское платье. Сижу около этого стожка. Жду Матвеева. Думаю, наверное, сейчас пробуется с ним кто-то еще. Ну и ладно — для меня это всегда было нормально. Но его нет и нет, нет и нет. Как-то очень долго нет. Наконец слышу — входит. Именно слышу; он всегда такой громкий, громкоголосый.
— Ну что, всё готово?!
— Да, готово. Вас ждем.
Пробовали сцену, когда Захар возвращается из города, а Маня его встречает за околицей. Лежат они в стогу обнимаются, милуются, а из его лукошка, вдруг выпадает чернильница. И Маня понимает, что он привез своим ребятишкам гостинцы, что есть дети, есть семья и все очень сложно.
Матвеев подходит ко мне, садится рядом:
— Начнем с того, что мы обнимемся и я скажу: «Мотор!»
Хорошо, мы обнялись.
— А потом ты назовёшь меня по имени, и это будет знак — мы распадемся и станем дальше играть.
Волновалась я ужасно. Ну, во-первых, это же Матвеев, знаменитый артист! Во-вторых — сразу любовная сцена. Неудобно как-то. Потом оказалось, что Евгений Семенович волновался не меньше.