В моем детстве вообще не было никакого насилия. Было — семья, ее традиции, любовь, бережность друг к другу. Все важно. И то, как собирались вместе, как выносился в беседку самовар, и все в свое время. И у дедушки его определенное место — занять которое никому в голову не приходило. И духовой оркестр из сада городского. Пожарные играли на открытой сцене в такой специальной «ракушке». Вот эти звуки до сих пор держат меня на белом свете. Они играли вальсы всякие. Тогда я, наверное, и не обращала внимания, ну, слышала и слышала. А сейчас это мне невероятно дорого. И рифмуется с песней Окуджавы в исполнении Лены Камбуровой: «В городском саду саду флейты да валторны…». До слез прямо!
М.: Зебра Е, Галактика, 2019
Ольга Остроумова
© Остроумова О., 2019
«…Весной появились признаки, что наше семейство опять увеличится, и действительно, 21 сентября, в день Рождества Пресвятой Богородицы, жена принесла еще девочку, которую назвали Ольгой… Между русской печью и нашей кроватью повесили колыбельку… Особого беспокойства она нам не доставляла, была довольно спокойная, но на удивление голосистая».
Сначала помню себя зимой. Вряд ли я это придумала, потому что очень долго и хорошо помню: детский сад в Бугуруслане, нас выносят на веранду в одеялках, снег падает на лицо, и мы спим. Потом помню лето. Наш дом на Партизанской. Крыльцо выходило на улицу, а двор выстлан булыжником и там был сад. Ноги помнят этот теплый булыжник — босиком же все ходили, босиком…
Детство. Бугуруслан. Маленький город. Маленький домик на улице Нагорной, который сообщался тропинкой с кладбищем, а через кладбище тропинка вела в церковь. Летом вся семья собиралась в Бугуруслане. Дедушка был настоятелем в храме — отец Алексей. В миру — Алексей Петрович. И мы приезжали к нему и бабушке — трое детей и нас внуков — полно. Дом и церковь воспринимались как единое целое. Вот стоял дом. Был маленький огородик. Пройдешь мимо него — калиточка на кладбище. Там тропинка к церкви, сторожка, храм. И тропинка эта была абсолютной частью нашей комнаты. Мы с сестрой бегали туда-сюда, и отдыхали, нет, даже не отдыхали — читали на кладбище. И совершенно не боялись. Тогда кладбище заменяло нам сад. Оно было старое очень — деревья, сирень, черемуха, могилы — все старое. Мы с сестрой стелили одеяло, лежали, читали, солнце припекало, книжка, тишина… В церкви мы были своими. Не хозяевами, но детьми в своем доме. Конечно, дедушкин авторитет был непререкаем, а нас, малявок, заочно уважали: не может быть у отца Алексея плохих внуков. И все казалось естественным.
В семье укоренилась традиция вечернего чаепития; в беседке накрывали стол, говорили на любые темы, самые отвлеченные. С юмором, со смехом. Дедушкина служба в храме воспринималась неким продолжением общего семейного разговора за столом. А разговор — продолжением службы. И вот что удивительно; никто никогда — ни бабушка, ни дедушка, ни папа, ни мама, ни тетя — никто никогда не говорил нам, что мы должны ходить в церковь. Ну конечно, бывали праздничные дни. Причащение — это особо. А в остальное время мы, когда хотели, тогда и бежали туда. Я помню там, в храме мою бабушку. Она уже старенькая была, за семьдесят, сухонькая… Бабушка простаивала всю службу на коленях. Не шелохнувшись. Матушка Антонина. И когда мы переминались с ноги на ногу — смотрела строго. Но почему-то это не воспринималось, как наказание.