В картину «Василий и Василиса» я пришла пешком. Дело было так: присылают мне сценарий И. Поплавской и В. Соловьева по книге Валентина Распутина, прочитала. Поразилась, какой замечательный! И приглашают на Мосфильм. От метро «Киевская» до студии ходил 34-й троллейбус. Но в тот день его не было, потому что случилась какая-то эстафета на набережной. И я пошла пешком. Километра, наверное, три-четыре. Не потому пошла, что: «Ой, такую роль предложили! Прямо пешком пойду за этой ролью!», — нет. А просто — меня ждали. Тогда же не было мобильных телефонов, нельзя сообщить, что я не приду, потому что троллейбус не ходит. Просто неловко, неудобно было не прийти. И вот, запыхавшись, открываю дверь кабинета режиссера фильма Ирины Ивановны Поплавской, говорю: «Здравствуйте!», она отвечает: «Здравствуйте!» и вдруг слышу ворчливое: «Нет, не то!». И только тут замечаю, что в кресле сидит какой-то мужичок-сморчок. Оглядывает меня сверху вниз: «Нет, не то!». Это был Миша Кононов — Василий. (Позже разъяснилось, почему Миша был изначально так настроен против меня. Василису должна была играть Инна Чурикова. Но по каким-то своим обстоятельствам она не смогла, а Кононов, после съемок с ней в картине «В огне брода нет» очень хотел еще раз с Чуриковой поработать. Причем, ведь и роли такие замечательные! Словом, мне просто повезло). Сняли фото, какую-то пробу даже сделали и меня утвердили. Практически сразу, где-то через неделю, мы поехали в деревню под Дубну — там уже строили декорацию, настоящий сруб. А торопились так, потому что съемки фильма начинались с жатвы — настоящей такой. Серпом. Но председатель колхоза, с которым договорились о съемке, заявил: «Если вы сейчас, немедленно не приедете — я скошу это поле, ничего вам не оставлю!».
Половину фильма Миша Кононов меня не принимал. А ведь у нас там и молодость, и любовь, и ревность. Но Кононов — замечательный артист! Особенный очень, ни на кого не похожий, умница. Он понимал, что приближается сцена прощания Василия и Василисы. Прощания навсегда. Тут нельзя быть с партнершей на ножах, потому что эта сцена требует не только актерского профессионального мастерства и таланта, а чего-то другого — человеческого. И вот перед тем, как сыграть яркий кусок, где к Василию приходит женщина (Наташа Бондарчук сделала свою Шуру такой нежной, безответной…), а Василиса ее выгоняет, нужно было снять почти технический кадр для монтажа. Просто войти в калитку, потом по крыльцу в дом. Ну, вошла, ну, прошла. Легкая сцена, в принципе.
И вдруг Миша подходит ко мне и говорит: «Вот это старуха ты хорошо сейчас сделала!». Я думаю: «Издевается что ли? Ну, нечего тут играть! Издевается…». А Кононов вовсе не издевался — он меня принял.
На съемки я поехала с маленькой Оленькой и Люсей, ее няней. В фильме есть сцена свадьбы, где они обе отплясывают, а вместе с ними две рыженькие девочки — сестренки Кутеповы (будущие звезды театра «Мастерская Петра Фоменко»), которые играли моих дочек. Я в принципе никогда не любила брать детей на съемки — волей-неволей отвлекаешься — где они, что они, покушали, не покушали — это мешает. Но тут уж пришлось. А няня еще и в массовке снялась, когда мужиков на фронт провожают. И так интересно у меня психологически в этом фильме сошлось — мое деревенское прошлое и мое столичное будущее. Та, не знакомая мне бабушка, мамина мама, благодаря которой я обнаружила, что умею доить корову и моя маленькая дочка, не ведающая пока, что тоже станет актрисой. А еще мне очень «помогла» мамина сестра — тетя Дуся. Мы долго с Ириной Ивановной обсуждали как Василиса говорит — по-деревенски или нет. Убеждала Поплавскую: «Ну не могу я просто кричать корове «Зорька!». Надо как в Алексеевке моей, как тетя Дуся звала свою кормилицу. Не «Машка, Машка, иди сюда», а с таким особенным, протяженным, певучим ударением на первый слог: «Ма-а-ашк, Ма-а-ашк, Ма-а-ашк!». Даже спорили мы с Ириной Ивановной. Но, в конце концов, как-то мне удалось ее убедить и у Василисы появился свой говор.
Вообще я очень много размышляла над этой ролью. Очень много. Она бы л а трудная даже физически, ведь Василиса там в разных временах: то молодая, то зрелая женщина, то старуха. Три часа уходило на один грим. Как-то растягивали лицо, мазали латексом, потом сморщивали, сморщивали, сморщивали. По технике безопасности в таком гриме нельзя находиться больше трех часов, но у нас же никто этого не знал, конечно. Работали и по восемь, и по десять. И мне это было совершенно не важно. Как раз наоборот, не хватало морщин для «старой Василисы». Мало! Тут глаза выдают возраст, там еще что-то. В результате здесь я не доиграла, и вот здесь собой не довольна… Да везде! Я как-то редко радуюсь себе на экране. Но есть в фильме одна сцена, которую очень люблю — когда Василиса выходит из больницы после выкидыша. Она бредет по деревне — затрапезно одетая, в серой такой кофте, переставляя ноги просто машинально. И видно, что она пустая вышла. Пустая…