Впервые я увидела Юру Тараторкина, когда он еще работал в Ленинградском ТЮЗе у Корогодского и они приезжали в Москву, показывали в театре Сатиры «Тараканище» по К. Чуковскому Юра был худющий, высокий, такие смешные штуки делал ногами, когда кажется, что коленки входят одна в другую. Потом он сыграл в кино лейтенанта Шмидта, и за ним прочно укрепилась амплуа положительного героя — красивый, серьезный, благородный, умный. Юра, собственно, таким и был. Так странно теперь говорить о нем: «был». (Он тяжело болел, боролся, и все-таки в 2017-м году его не стало.) А вместе с ним не стало и всех наших любимых спектаклей. Юра Тараторкин был не просто моим партнером, а близким партнером. Сначала мы привыкали друг к другу, он такой дотошный, обязательно перед спектаклем проверит сцену, реквизит, все ли на месте. Сейчас я тоже прихожу в театр как минимум за час до начала спектакля. Но это просто потому, что не хочется никуда спешить, не хочется суеты. Но не иду на сцену что-то проверять. Вообще люблю, когда во время спектакля происходят какие-нибудь неожиданности, надо выкручиваться, импровизировать. А Юра к такому относился крайне осторожно. Вот мы играли вместе «Не будите мадам». Я могла забыть или переврать текст на сцене, а Тараторкин из тех, кто по-настоящему любит текст, любит слово. Сначала у него были вот текущие огромные глаза, когда я в очередной раз несла «отсебятину», а потом он привык. Принял. И стал даже мне подыгрывать в этом. Юра — партнер благородный. Потом мы играли «У врат царства» и мне снова не хватало в нем характерности. Такой положительный герой он был. И даже не плоский, нет, но одинаковый. И вот Еремин поставил «Серебряный век» по пьесе Михаила Рощина. В общем-то, автобиографической пьесе. 1949-й год, космополитизм, мальчик, который растет в не очень простой семье, но когда-нибудь обязательно станет писателем. Юра меня приятно удивил: он играл такого жуликоватого дядьку, вроде бы поклонника моей героини. Начались репетиции, и вдруг он выходит в одной сцене в кальсонах и носках, перевязанных резиночками. «Юра! Это грандиозно! Замечательно!». И он потихонечку нашел ту самую сладость и в характерности, и в импровизации. На премьере Рощин сказал мне: «Как Вы похожи на мою маму». Мою героиню звали Клавдия Тарасовна, как звали маму Михаила Рощина я не знаю, но зато точно знаю, что играла-то я свою маму. И вообще — женщин того поколения. Я очень хорошо чувствовала какие они: тут поплясать могу, тут и поругать, тут приласкать, а там и выгнать. Еще мне шестимесячную завивку сделали — из тех времен. И вот мы с Юрой «дописали» за Рощина текст в одной сцене. Я выгоняю ухажера: «Все, уходи! Ты же жулик! Ты ж вор!», а он стоит в кальсонах и накинутом на плечи пальто и так жалобно мне: «Ну, Кла-а-а-авочка». Уже играем спектакль, и я вдруг неожиданно даже для самой себя говорю: «Ну что ты растопырился? Обнажаешь тут наши отношения при мальчонке!», а Юра в ответ: «Ну не при девчонке же!». Подвигнуть Тараторкина на такое — это дорогого стоит. А Рощин мне сказал: «Я вам заплатить должен. Отличный текст».
