В комнате с матовыми стенами нависал над очагом – простой квадратной дырой, откуда поднимался жар от углей, тесно лежащих в золе, – чугунный чайник, подвешенный к потолку на цепи, пропущенной через длинный ствол бамбука. Над центральной частью очага стоял треножник. Все вместе располагалось в центре небольшого помоста с татами. Вдоль стен шли большие полки с посудой. Чуть дальше под окном находились раковина, газовая плита, рабочие поверхности из мягкого камня и шкафчики с фасадами из светлого дерева. Наконец, огромное каллиграфическое изображение, написанное тушью на стене, заполняло пространство следами промчавшейся кометы. Чайник посвистывал, комната повествовала о былых ощущениях, о том обжитом, но ином мире, в котором Роза терялась; в бежевом хлопковом платье, с простой повязкой на волосах, Сайоко выглядела моложе, немного уязвимей, и Роза задумалась о ее жизни, была ли она замужем и как давно служила у отца.
– I prepare coffee[50], – сказала японка.
Роза жестом поблагодарила, хотела уже закрыть дверь.
– Monsoon is here[51], – добавила Сайоко. – I give you an umbrella later[52].
Только муссона не хватало, подумала Роза. Потом, повинуясь порыву, добавила:
– You take care of people[53].
Сайоко улыбнулась. На светлом гладком лице расцвел цветок. Роза в страхе отпрянула. Я схожу с ума, подумала она, но не смогла избавиться от виде́ния распускающегося венчика. Она прислонилась лбом к холодному стеклу; дождь не прекращался, клен ронял капли на мох; улыбка Сайоко уносила ее в другой мир, который шептал ей, что она дома.
Она не доела свой завтрак, не поднимая глаз на Сайоко, выпила кофе. У двери в сад японка протянула ей прозрачный зонтик. Роза раскрыла его, и ей понравилось смотреть на мир сквозь капли воды. В машине ей показалось, что они едут долго, сначала на запад, потом на север, до огромного паркинга перед стеной с большими деревянными воротами.
– Paul san coming soon[54], – сказал шофер, – Rose san waiting inside or outside?[55]
– Outside[56], – сказала она.
От звука падающего на зонт дождя ей стало лучше и на мгновение захотелось жить в полной и замкнутой капле, где нет «иных мест» и «иных времен», нет перспектив и желаний. Она подошла к воротам; мощенная камнем дорожка вилась меж стен храмов; она повернула обратно. Через несколько минут рядом с ней остановилось такси, оттуда вышел Поль с прозрачным зонтиком в руке.
– Простите, – сказал он, – у меня этим утром была важная сделка.
Он раскрыл свой зонт, на него опустился заблудившийся листок.
– Вы немного прогулялись?
– Нет, – сказала она. – Где мы?
– В Дайтоку-дзи, – ответил он. – Это комплекс дзен-буддистских храмов.
– А что за важная сделка? – спросила она, пока они шли по дорожке к тому месту, где та под прямым углом сворачивала направо. – Большие деньги?
– Постоянный клиент, – сказал он.
– Что вы продали?
– Ширму. Большую ширму, расписанную одним из крупнейших ныне живущих художников Японии.
– Сколько она стоит?
– Двадцать миллионов йен.
– Вижу, денежные затруднения вам не грозят.
– Речь идет, скорее, о вас, – сказал он.
Она остановилась посреди дорожки.
– Я не хочу денег.
Он тоже остановился.
– Вы понятия не имеете о том, чего хотите.
Она не уловила в его голосе ни осуждения, ни упрека, хотела ответить и сделала нетерпеливый жест: с меня довольно. Они двинулись дальше.
– Почему вы прихрамываете? – спросила она.
– Несчастный случай в горах.
Дождь прекратился. Она осознала, какая царит тишина, тишина
Роза ступила на дорогу.
