– Она больна. Шесть лет Татьяна находилась в закрытой психиатрической клинике. Я дам показания, но в присутствии своего адвоката – так будет правильно.
– Хорошо, у тебя пять минут. Ну… десять. Звони и отдавай телефон.
Свирепый выслушивает мой рассказ без особого удивления. Складывается впечатление, что он предвидел поведение Татьяны. Он лишь вздыхает и, помолчав немного, произносит:
– Так и быть, Глеб Андреич, тряхну стариной. Я давно никого не защищал, пора стряхнуть пыль с лицензии, позволяющей защищать клиентов в суде.
– Спасибо вам. Меня везут в Октябрьский отдел, потом будет допрос. Я очень на вас надеюсь.
– Выезжаю, Глеб. Плохо, что Каролина осталась с ней дома одна. Поверила Тане… У меня на ум ничего не приходит – кого нам отправить туда? Вашу маму? Слишком опасно? Брыкалов? Он не обладает нужной чуткостью, Таня легко его облапошит.
– Тогда кого? У меня нет доверенного человека. Дом оснащен камерами видеонаблюдения?
– Не везде. Только прихожая, гостиная, периметр дома. Какой же я идиот, что не позаботился о безопасности раньше! – сетую, с силой растирая лоб.
Следак забирает из моих рук телефон и прячет его в карман. С собой ничего – ни вещей, ни туалетных принадлежностей. Я успел позвонить маме и сбивчиво объяснить ситуацию. Она мало что поняла, но обещала выполнить мою просьбу.
Меня грубо выталкивают на площадку перед СИЗО. На обшарпанных лавочках возле железной двери – убитые горем женщины с клетчатыми сумками, нервно курящие мужчины, хныкающие дети. Следак бесцеремонно толкает меня в спину. Дергаю плечом, стремясь избавиться от его прикосновений, и вхожу в коридор. В нос мгновенно ударяют запахи казенщины – пыли, сигаретного дыма, обувного крема, канализации, пота… Я словно в казарме, только здесь не армия, а тюрьма… Как ей удалось так быстро обвести всех вокруг пальца? Методично избавиться от меня, чтобы подобраться к Каролине.
– Михалыч, этого в пятую. Адвокат приедет, позови. Допрашивать будем.
В камере три мужика разного возраста. Я здороваюсь и прохожу к свободной койке. Осторожно сажусь на край, не желая касаться воняющего сыростью матраса, а потом ложусь, не выдержав чудовищного напряжения, сковавшего мышцы. Плевать на мягкость подушки и чистоту белья. На все плевать… Куда больше меня ранит ее неверие… Каролина мне не верит… Столько лет меня знает и думает, что я способен на такое!
– Вяземский, на выход! Руки за спину, ноги на ширине плеч.
Запястья сковывают наручники. Меня ведут по уже знакомому коридору. Конвойный толкает неприметную дверь без вывески. Свирепый уже тут, слава богу!
– Присаживайтесь, Глеб Андреевич. Меня зовут Олег Ломов, я буду вести ваше дело.
– Слава богу, что не этот… как его…
– А, Светлов? Он просто вас доставил.
– Меня незаконно доставили, товарищ лейтенант. Доказательства моей вины нет, – произношу твердо.
– Мы во всем разберемся. Потерпевшая не могла причинить себе такие увечья. Судебный медик подтвердил, что удары и ссадины ей нанес другой человек. Кто это мог быть?
– Дом оснащен камерами и…
– Камеры были отключены с двадцати двух часов ночи. Светлов уже доложил об этом.
– Как? Я их не отключал.
– Пока у вас нет алиби, Глеб Андреевич. Свидетелей нет, подтвердить ваши слова никто не может.
– Я долго молчал, надеясь на ваше благоразумие, – включается в разговор Свирепый. – У нас есть свидетель, который поможет следствию. Я договорился с матерью Татьяны, она завтра приедет и расскажет о дочери все. И врач из закрытой психиатрической лечебницы тоже. Так что… Я настоятельно рекомендую вам отпустить моего подзащитного под подписку о невыезде.
– Психическое состояние потерпевшей к делу не относится. Если девушка больна, ее можно насиловать, по-вашему? – хмурится Ломов.
– Относится, товарищ лейтенант. Девушка могла оговорить Вяземского. Татьяна Ильичева – опасная психопатка.
– Глеб Андреевич остается здесь, и точка. Еще вопросы есть или мы продолжим допрос?
Глеб.
Меня не трогают вонь и ругань соседей по камере, твердость постели и помои вместо еды… Единственное, что беспокоит – безопасность Каролины и Миланы. Свирепый передал Брыкалову мой приказ о круглосуточной охране, но… Всегда есть пресловутое «но», отбирающее уверенность. Брыкалов для этой мегеры, как хлеб с маслом… Один ее несчастный взгляд, и он расплывется слизнем. Беспомощность сковывает по рукам и ногам, а душу травит боль от неверия Каролины… Выходит, так и не простила… Не верит мне, считает мерзавцем, способным на любую подлость. Я ведь и был таким… Разве делал что-то для нее? Пытался понять и заглянуть в душу? Нет… Я вел себя как придурок, самодовольный мудак, которого волнует только собственное «я»… Теперь получай, Глебушка. Жри большими ложками.
Расхаживаю по камере, стремясь изгнать из воображения гадкие картинки. На них Татьяна травит мою жену. Подмешивает что-то в еду или растворяет в напитках. А Кара послушно принимает все из ее рук… Смотрит благоговейно, улыбается и гладит страдалицу по голове. Жалеет ту, что держит за спиной нож…
