С другой стороны: в момент, когда внутренний рост прекращается, он тотчас падает жертвой спада внутренних измерений, «достигнутая художником форма» ускользает от него. Мы часто наблюдаем это отмирание формы, являющееся отмиранием внутреннего желания. Так, часто теряет художник власть над своей собственной формой, бледнеющей, слабеющей, ухудшающейся. Так объясняется чудо внезапной утраты тем или иным мастером способности рисовать, того, что ранее живые краски ложатся теперь на полотно безжизненно, как откровенная живописная мертвечина.
Декаданс формы это декаданс души, то есть содержания. Рост формы это рост содержания, то есть души.
Примеряя этот масштаб на живописные произведения Шёнберга, мы тотчас видим, что имеем дело с живописью, независимо от того, «в стороне» она или нет от большого «сегодняшнего движения».
В каждой работе Шёнберга мы обнаруживаем внутреннее желание художника говорить на языке адекватной ему формы. Как и в музыке (насколько я о том могу судить как любитель), так и в живописи Шёнберг отказывается от всего лишнего (следовательно, вредного) и идет непосредственно к главному (следовательно, необходимому). Всеми «украшательствами» и утонченностями он пренебрегает.
Его «Автопортрет» написан так называемой «грязью» палитры. Какой другой материал мог ему позволить добиться такого сильного, трезвого, точного, лаконичного впечатления?
Один из женских портретов — это лишь более или менее выраженный болезненный розовый и больше ничего.
Один из пейзажей — серо-зеленый, лишь серо-зеленый. Рисунок прост и истинно безыскусен.
Одно из «Видений» на очень небольшом полотне (или куске упаковочного картона) — только голова. Обрамленные красным глаза красноречивы.
Охотнее всего я назвал бы живопись Шёнберга только живописью.
Сам Шёнберг упрекает себя в «недостатке техники».
В соответствии с установленным масштабом я хотел бы внести поправку в эти упреки. Шёнберг ошибается — он недоволен не своей живописной техникой, но своим внутренним желанием, своей душой, от которой он требует большего, чем она способна сегодня дать.
Такого недовольства собой я пожелал бы на все времена всем художникам.
Идти дальше внешне нетрудно. Непросто совершать поступательное внутреннее движение.
Да позволит нам «судьба» не отвращать внутреннее ухо от уст души.
Начинается, уже началось, великое время: духовное «пробуждение», наметившаяся склонность к обретению вновь «утраченного равновесия», неизбежная необходимость в плантациях духовного, в их первом цветении.
Мы стоим у порога одной из величайших эпох, выпавших на долю человечества, эпохи Великого Духовного.
Во времена видимо интенсивнейшего расцвета, «великой победы» материального, в только что закончившемся XIX столетии почти незаметно образовались первые «новые» элементы духовной атмосферы, которые будут обеспечивать и уже обеспечивают необходимым питанием расцвет Духовного.
Искусство, литература и даже «позитивные» науки пребывают на различных уровнях готовности к этому «новому». Но все они служат ему основанием.
Наша [первая] и самая большая задача — отражение художественных событий, непосредственно связанных с этими переменами, и необходимых для их пояснения фактов из других сфер духовной жизни.
Так, читатель найдет на страницах наших тетрадей произведения, которые в силу сказанного выше будут находиться между собой во внутреннем родстве даже в том случае, если внешне они будут далеки друг от друга. Внимания и фиксации нами удостаиваются не произведения, обладающие определенной общепризнанной ортодоксальной внешней формой (и обычно существующие лишь как таковые), но произведение, которое, будучи связанным с Великими переменами, наделено внутренней жизнью. И это естественно, так как мы хотим живого, а не мертвого. Как эхо живого голоса, не вызванное определенной внутренней необходимостью, всего лишь пустая форма, так пустые отголоски произведений, уходящих корнями в эту внутреннюю необходимость, возникали всегда и вскоре будут возникать все чаще. Пустая, бездельная ложь отравляет духовную атмосферу и уводит за собой колеблющиеся умы на ложные пути. Дорогой обмана ложь ведет дух не к жизни, а к смерти. [И всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами мы хотим попытаться разоблачить пустоту обманчивого… И это наша вторая задача.]
Конечно, по вопросам искусства первому предоставляется слово художнику. Итак, нашими сотрудниками становятся прежде всего они, получающие возможность свободно высказать то, что раньше они должны были умалчивать. Мы призываем художников, душой ощущающих наши цели, обратиться к нам по-братски. Мы позволяем себе воспользоваться этим великим словом, убежденные в том, что в нашем случае социальное само собой заглохнет.
