Я стал внимательно присматриваться к следу, сломанному кедру и валявшимся всюду вывернутым корням, которые были немыми свидетелями, но по ним я ничего не прочел.
— Вершина-то эта не сломана, посмотри, — говорил Прокопий, — ее медведь отгрыз, медвежонка добывал. У этих малышей плохая привычка, чуть что, какая опасность, сейчас же — на дерево! А это и нужно медведю, ведь он большой любитель полакомиться медвежонком!
— Неужели медведь ест медвежат? — спросил я, удивленный его словами.
— Только попадись на глаза ему, ни за что не расстанется!
— Так, значит, он съел его?
— Наверное, ведь зачем было медведице затевать с ним такую драку, видишь, что наделали?! — И Прокопий посмотрел вокруг себя.
Только теперь я мог представить себе эту ужасную схватку медведицы, защищающей своего медвежонка от медведя.
Видимо, малыш, заметив зверя, бросился на молодой кедр, а мать, возможно, в это время где-то паслась. Медведь отгрыз вершину, на которую взобрался медвежонок, но тут подоспела медведица.
Пройдя метров двести, Черня вдруг насторожился и, приподняв морду, легкой рысцой побежал вперед. Мы бесшумно последовали за собакой.
Впереди кончался крутой откос, рубцом огибающий котловину. Под ним Черня остановился и стал обнюхивать небольшую кучу, сложенную из мха, содранного кем-то с откоса.
— Странно, кому здесь, в таком глухом месте, понадобилось сдирать мох, — сказал Прокопий, разбрасывая ногой кучу.
Что же оказалось? В ней мы нашли небольшой кусочек кишки, две маленькие лапки медвежонка и нижнюю челюсть. Это были похоронки медведя. Любовь к протухшему мясу у этого зверя развита сильно, иначе зачем ему понадобилось квасить остатки, когда всего медвежонка вряд ли хватило бы ему на ужин, тем более весною, когда медведь ведет полуголодный образ жизни.
Несколько позже, работая с экспедицией по реке Олёкме, мы на хребте Илин-Сала нашли аналогичную похоронку и там же отгрызенную вершину лиственницы. Эти два случая я наблюдал сам, и они свидетельствуют о том, что самым опасным врагом у медвежат является именно прямой их сородич — взрослый самец.
Когда мы возвратились, лагерь уже снялся. Высоко торчали колья от палатки, не дымился костер. На толстой ели товарищи сделали надпись:
ТУМАНОВСКИЙ ЛАГЕРЬ САЯНСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ 1938 г.
У самого пепелища мы увидели воткнутую в землю палку. В верхнем конце ее была защемлена стрела, обращенная острием на восток. Этим направлением мы и пошли.
Погибшую лошадь не нашли. Лебедев и Околешников вернулись с Чебулака еще утром, и Мошков решил до нашего прихода переправить груз и лошадей на левый берег Кизыра.
После ночевки мы рано утром заседлали лошадей и, разложив вьюки, стали собираться в путь.
— Зря мы торопимся, дождь будет, — сказал старик.
— Напрасно, Павел Назарович, стращаешь, — вмешался в разговор Мошков, — пока он соберется, мы будем далеко!
Мы не могли использовать для переходов только солнечные дни. Осадки на Саянах выпадают часто, и для путешественников они иногда бывают просто бедствием. И если бы мы не выработали в себе равнодушия к дождям, то далеко бы не ушли. Ничего удивительного нет в том, что мы почти каждый день были мокрые. Больше всего от дождей страдала одежда, и от частой просушки у костра она скоро изнашивалась.
Мы тронулись и вскоре попали в зону настоящего девственного леса. Это была первобытная тайга. Она покрывает широкое ложе долины Кизыра от третьего порога. Нас окружали огромные пихты, ели, кедры. Сквозь сплошной свод не проникают лучи солнца. Постоянный мрак окутывает этот лес. В нем всегда сыро. Увлажненная почва покрыта мягкой моховой постелью, в которой тонешь до колена. Местами за густым папоротником не видно, куда ступить ногой. Между могучими деревьями виднеются отмершие стволы. Одни из них еще стоят, по уже ободранные и изломанные, другие беспомощно склонили свои корявые макушки на соседние деревья, много их лежит на земле. Куда ни шагнешь, всюду валежник и непроходимая чаща из молодого леса, поднявшегося над упавшими стволами. Нас подстерегают предательские сучья, замаскированные зеленым мохом топи, бурелом или горный поток, заваливший свое русло огромными валунами. В такой тайге не растет трава, почти нет подлеска. Нет здесь и зверей, не поют своих звонких песен и пернатые. Можно днями идти по такой тайге и не увидеть живого существа. Разве осенью или ранней весною случайно заночует в ней стайка пролетных птиц, да редко когда промелькнет по стволу белка или испуганно пропищит бурундук.
Расчищая путь, мы медленно погружались в это огромное море задыхающейся растительности, а небо уже сплошь затянулось тяжелыми тучами. Спускаясь все ниже и ниже, они легли на горы и медленно стали сползать в долину. Еще сумрачнее стало в лесу. Ни единого просвета!
