Мы видели, как Козлов вытащил старика на берег, и только тогда пришли в себя от этой минуты невероятного волнения. А дождь уже мелкими каплями напоминал о себе. На той стороне, где теперь находились Зудов и Козлов, рос молодой лес, который не мог укрыть их от дождя, не могли они и развести костра, а ведь на них все было мокрое. Пришлось браться за топоры и валить кедры. Но сделать кладки через русло в 20–25 метров шириною не так уж просто. Деревья или ломались, или вершиной не доставали противоположного берега, а то и падали наискось в реку и уносились водою. Только шестой кедр лег удачно, упершись комлем и вершиной о берега. Мы перетащили по нему вещи и, прежде чем пошел настоящий дождь, успели поставить палатку. Лошади же принуждены были оставаться на ночь привязанными к деревьям на другом берегу.
Павел Назарович лежал голый в моем спальном мешке и, в забытьи вздрагивая, что-то бурчал. Когда ужин был готов и в палатке зажгли свет, он пробудился и, отбросив капюшон, долго смотрел на нас каким-то странным свинцовым взглядом, точно не понимал, где он. Кружка горячего чая согрела старика. Он вылез из мешка, оделся и, не сказав ни слова, разыскал кисет. Все чувствовали себя виноватыми перед ним, а молчание, воцарившееся в палатке, еще больше усугубляло напряженность. Мы были гораздо моложе его, сильнее и не должны были разрешать ему бродить первому реку. Но теперь уже было поздно исправлять свою ошибку.
— Это, Степа, тебе, — сказал Павел Назарович, подавая Козлову туго набитую чистым самосадом трубку. — Спасибо, видно, суждено старику еще повидаться со старухой. Нынче ведь уже второй раз тону…
Лебедев с завистью смотрел на счастливого Степана, даже мне, некурящему человеку, и то вдруг захотелось покурить из этой казавшейся символической трубки. Она была преподнесена Козлову от всей души, да, пожалуй, в той обстановке Павел Назарович лучше бы и не мог выразить свою благодарность.
— Зачем тебе понадобилось ловить полушубок? — не выдержал я.
Павел Назарович удивленно посмотрел на меня.
— Да ведь он же казенный, как же.
— А если бы погиб и ты вместе с «казенным» полушубком, тогда что?
— Раз взялся, так уж нечего рассуждать: «если бы, да если», что мог, то и спас, а то сказали бы — коня утопил, да еще полушубок казенный. А насчет утонуть, — добавил он, — смерти бояться — в тайгу нечего ходить.
Нам трудно было убедить Павла Назаровича, что не следовало рисковать из-за грошовой вещи. Но мы понимали, что дело тут не только в лошади и в казенном полушубке. В нем жила молодая натура, не позволявшая старику терять таежного авторитета. Он еще считал себя человеком средних лет, не верил, что уже нет в нем былой силы, и рисковал, как и в прежние годы. Для него, человека, всю жизнь проведшего в тайге, в борьбе с природой, слишком тяжело осознать свое бессилие или старость.
Однажды мне пришлось быть свидетелем такой человеческой трагедии.
В 1936 году, возвращаясь с Охотского побережья, я заехал с Прокопием Днепровским к нему погостить. Жил он на станции Харагун, недалеко от Читы. Было это в середине октября. Каждое утро мимо наших окон шли промышленники с лошадьми, завьюченными туго набитыми мешками, с ружьями, собаками. И вот, как-то утром я стоял за воротами и с завистью смотрел на большой караван охотников, пересекавший поселок по нашей улице.
— Чьи будете? — вдруг услышал я хриплый голос и сейчас же увидел сидящего напротив, на завалинке, старого человека с приподнятой рукой.
— Калашниковы, — ответил кто-то из охотников.
— За Онон?
— За Онон, дедушка, собирайся, догоняй!
Но у старика вдруг упала рука, низко опустилась голова.
Когда лошади прошли и рассеялась пыль, я подошел к старику и присел рядом. Он, как мне показалось, плакал, плакал без слез, тихо всхлипывая, но так тяжело, что мне стало невыносимо жаль его.
Я ничего не спросил, сидел молча, ожидая, когда он поднимет голову.
На нем была поношенная однорядка, подвязанная ветхим кушаком, на котором висели ножны от охотничьего ножа, а на ногах — валенки, покрытые бесчисленными латками.
— О чем, дедушка, плачешь, — спросил наконец я его.
Он повернулся ко мне, и я увидел его лицо, изборожденное глубокими морщинами, законченное белой, совершенно выцветшей бородой. Его глаза, маленькие, затянутые молочной мутью, были безжизненны, но в чертах лица сохранилось еще что-то приятное, то, что оставляет природа на лицах у людей, которые долго соприкасаются с нею.
— А зачем это тебе, ради забавы? — спросил он тихим старческим голосом.
— Я, дедушка, сейчас видел, как проходили белковщики, и слышал ваш разговор с ними, вот и подошел узнать, почему так встревожили они вас?
— Ты чей же будешь?
— Нездешний, — ответил я.
— Нездешний… значит, издалека… Мое горе никому не нужно, паря, да и никому не понять его. Был Сидор охотником, тайгу ломал, медведя на рогатку брал, конские вьюки носил, — и не стало его, сотлел, высох… — И он задумался.
Из-за переулка показались три человека и две завьюченных лошади; они еще не поравнялись с нами, а уж старик насторожился.
— Охотники? — спросил он меня.
— Да, — ответил я.
