В лагерь мы вернулись поздно вечером и утром, не задерживаясь, ушли вверх по Кинзилюку. Погода на редкость благоприятствовала нам, мы торопились, еще день-два — и могут появиться самолеты.
После отъезда Мошкова прошло много дней. Все заметно стали молчаливее, реже и реже слышались шутки. Я смотрел на товарищей и все больше беспокоился. Уже пять дней как Алексей перестал выдавать нам ту мизерную порцию хлеба, которой он еще баловал нас до этого. Правда, мяса у нас было достаточно, но мы еще не привыкли есть его без соли. Повар варил хороший суп из черемши и жирной изюбрятины, но он до приторности был пресным. Мы тогда ели сырую печенку и мозг из костей. Но больше всего выручала черемша. Благодать, что она растет всюду по Саянам и не только на дне долин, но встречается сплошными зарослями даже на крутых склонах и выше границы леса, у белогорий. Более или менее охотно мы ели мясо с кислыми ягодами жимолости. Кислота отбивает пресноту.
Плохо было и с обувью. Мы ходили в поршнях, сделанных из сырой изюбровой или медвежьей кожи. В солнечный день они так высыхали, что продвигаться в них было невозможно, тогда их снимали и несли за плечами. Зато в ненастье поршни размокали до того, что в каждом из них можно было поместить обе ноги. А одежда до того была разукрашена латками, что ни за что нельзя было определить, из какого материала она была сделана первоначально.
Трудностей было много. Люди терпеливо переносили все невзгоды путешествия и, придерживаясь звериной тропы, уходили все дальше и дальше в глубину гор. Теперь экспедиция находилась в центральной части Саяна. Наконец-то осуществилась мечта, казавшаяся совсем недавно почти несбыточной. Упорство советского человека победило.
Еще немного терпения, и нам сбросят с самолетов продукты, одежду, газеты и письма. Снова все повеселеем, слетит с нас печаль, и мы полностью отдадимся своей любимой работе. Мы узнаем, что делается там, за гранью суровых гор, в родной стране, и еще раз переживем счастливую минуту сознания, что мы не одиноки.
На второй день вечером, после тяжелого перехода, товарищи долго сидели у костра. В ожидании того дня, когда заревут моторы, они все больше предавались мечтаниям.
— Алеша, с воздуха-то махоркой потягивает, чуешь?! Ты бы прочистил трубку-то, давно она у тебя бездействует, — подшучивал Курсинов над поваром.
— Придется… — отвечал тот и, порывшись в своем кухонном ящике, достал почти насквозь прогоревшую трубку. — Жива, родимая…
Павел Назарович, услышав разговор о махорке, машинально схватил рукою карман зипуна, где лежала пустая сумка от табака, и, почесав задумчиво бородку, добавил:
— Покурить бы хорошо, наверное, сбросят…
— А тебе, Тимофей Александрович, еще ничего оттуда не сбрасывают? — и повар кивнул головой на небо. — Не сдается ли, что там письмо от сына-грамотея идет, а? — И Алексей вдруг задумался. На его слегка похудевшем лице легла тонкая паутина грусти.
— Ничего, Алеша, не горюй, и письмо идет, и махорка, мука, сахар — словом, все, успевай только варить да поджаривать, — говорил уже громко Курсинов. — Боюсь, хватит ли на все у нас аппетита.
— А я ведь горчичку для этого заказал Пантелеймону Алексеевичу, он не забудет, — оторвавшись от дум, вдруг вспомнил Алексей.
И все это было серьезно, все ждали, верили, что вот-вот кончатся тяжелые дни…
Между тем уже давно погасла вечерняя заря, и полная луна, поднявшаяся из-за гор, облила долину серебристым светом. Прикрываясь легкой дымкой ночного тумана, утопал в тенистой зелени кедровый лес, что окружал наш лагерь. Мертвая тишина, даже листья на березах замерли; на поляне не шевелились колосья пырея и белоснежные зонтики цветов — все окаменело. Но в сонном воздухе слышались какие-то невнятные звуки, точно кто-то шептался, чуть слышно трещал сверчок, да иногда, словно из бездны всеобщего молчания, доносилось журчание ручейка. Все отдыхало. Дневная усталость усыпила всех нас. Погас и осиротевший костер.
Но скоро на востоке занялась заря нового дня. В посветлевшем небе гасли звезды. Воздух постепенно заполнялся дневными звуками. Мы торопились, хотелось воспользоваться прохладным утром и продвинуться с лошадьми вперед, пока не появился гнус.
Обыкновенно, лишь только исчезает роса, как закружатся комары, пауты, и до темноты они не отступят. Сколько мучений приносили эти кровопийцы нашим животным — весь день они принуждены были отбиваться от них. Но мученья человека и животных не кончаются с наступлением ночи, происходит только смена. Как только вечером исчезнет ветерок, появляется мокрец. Это почти незримое насекомое, о его присутствии узнаешь по зуду, который появляется на лице, на руках, тело покрывается волдырями, пухнут губы, веки. Неприятность усугубляется еще тем, что вы не видите этого врага, а от частого потирания руками тело сильно воспаляется. Из всех видов гнуса — мокрец самый отвратительный.
