«И вот пришло 10 марта, день, назначенный для наступления. Утром дул сильный ветер, небо было затянуто низкой облачностью, начался снегопад. Видимость упала до минимума. Вести прицельный огонь артиллерией было невозможно. Принять участие в обеспечении наступления авиация не могла».
Командующие армиями генералы Москаленко и Гречко уговаривали Петрова просить Ставку о переносе начала операции.
Комфронта отказался.
«Может быть, Петрову следовало согласиться с опытными командармами? Наверное, это так. Но все же, думаю, что нежелание Петрова перенести срок наступления зависело не от упрямства. Иван Ефимович знал, что к такой просьбе в Ставке отнесутся неодобрительно. Можно предположить, что Петров, не раз уже “битый” Верховным, на этот раз не обратился к нему, опасаясь его гнева. ‹…›
Наступление не получило развития и в течение недели. Ударная группировка не вышла на оперативный простор, и наступление хотя и продолжалось, но успешным назвать его было нельзя»[143].
И хотя в дальнейшем войска фронта достигли больших успехов, Петров был снят с должности командующего фронтом.
Карпов не упомянул об одном немаловажном обстоятельстве – во сколько солдатских жизней обошелся этот страх боевого генерала перед «гневом Верховного»…
Цитированный нами Н. Зенькович приводит в своей книге соображения немецкого генерала Меллентина:
«Командиры младшего и нередко среднего звена страдали нерасторопностью и неспособностью принимать самостоятельные решения – из-за суровых дисциплинарных взысканий они боялись брать на себя ответственность».
И Н. Зенькевич комментирует:
«Что правда, то правда: скованность оперативного и стратегического мышления командного состава Красной армии с лихвой компенсировалась бессмысленными убийственными лобовыми атаками».
И снова цитирует Меллентина:
«Они наступали на любую высоту и дрались за нее с огромным упорством, не придавая значения ее тактической ценности ‹…›. Неоднократно случалось, что овладение такой высотой не диктовалось тактической необходимостью, но русские никогда не понимали этого и несли большие потери»[144].
Вряд ли нужно полностью доверять мнению немецкого генерала. Он, скорее всего, весьма относительно понимал психологический механизм подобного поведения.
Один из эпизодов, рассказанный в мемуарах Жукова, многое в этом отношении проясняет.
