Наталья Ильинишна отнюдь не была красавицей. На балу было достаточно барышень и дам, которые внешностью своей, туалетами, женственным своим оживлением были куда прелестней. Но разве мы знаем,
И я не скажу, что Леонид Михайлович уехал с бала полоненный. Нет, жило в нем некоторое благодушие, приятно было ему помнить беседы с Натальей Ильинишной, – но и это заспалось. И все три дня, покуда он не видался с Лонгвиновым, он, пожалуй, не вспоминал барышню Угличину; к тому же и Атласная была уведена в Гатчину на конюшню к Литовичу.
Приехав в четвертом часу дня, когда Леонид Михайлович спал на своем диване, прикрывши лицо зеленым шелковым платком, – вошел шумно Лонгвинов и, сбрасывая шинель на кресло, сказал весело:
– Ну, здравствуй, Леонид Михайлович!
Окликнутый проснулся, сдернул платок, спросонок улыбаясь.
– Как чувствуешь себя, голубчик? Как дела идут? – продолжал Лонгвинов.
– Спасибо тебе, ничего, – отвечал Леонид Михайлович. – Как ты?
– А почему ты не побывал у Угличиных? – спросил Лонгвинов и крикнул: – Федя, трубку!..
Казачок, русоголовый, с косичкой по воротнику серого сюртучка, устроил трубку и вышел, кашлянув в руку.
– Да, почему, брат, ты не был у Натальи Ильинишны, а? – говорил Лонгвинов, рассевшись и дымно насосав трубку.
– Да… – Леонид Михайлович помедлил. – Ну вот. Собираюсь все…
– Напрасно, – Лонгвинов выпустил облачко дыма, выдохнул ловко сряду три дымных кольца. – Она тобой очень интересуется. Вчерашний день, утром, встретившись у Заплечневой, я только и должен был рассказывать о тебе.
Леонид Михайлович криво усмехнулся.
– Выдумываешь ты все. Кому это интересно про меня слушать?.. А Заплечнева, чай, про меня и не знает…
– А вот знает! Наказывала тебя обязательно привезти к ней… Да, а справлялась о тебе Наталья Ильинишна… Вот что, брат, едем к Тюлям обедать!
– Обедать? Почему обедать? – спросил Леонид Михайлович, вставая однако.
– Э, толкуй больной с подлекарем! – отмахнулся Лонгвинов чубуком. – Почему? Ну, звали, ну, будут рады, – ну, что? Ну, будет Наталья Ильинишна!..
– А-а, – ответил как-то странно наш герой и, разминаясь, пошел тяжеловато из комнаты. В дверях он обернулся: – Ты извини, я умоюсь…
– Умывайся, умывайся, – кивнул Лонгвинов и опять крикнул: – Федя, трубку!..
Петербург в те дни выглядел совсем не так, каким мы его помним. Погода, правда, была нам знакомая – серая, влажная: ноябрь месяц стоял. И катились с постуком высокие кареты, на козлах сидели лакеи в ливрейных шубах, верхом на дрожках проезжали люди в высоких шляпах, пряча носы в воротник шинели, у которой сырой ветер задирал пелерину и пустые рукава. В кондитерских торговали полногрудые немки. Два дня не брившийся будочник со смехотворной алебардой, сутулясь, курил трубку из рукава. Сбитенщик в красном шарфе со своим самоваром под рукой стоял у Гостиного двора, – и рядом мы видели газетчика с его щитом из газет, в форменном картузе с бляхой…
Оба офицера поспели как раз вовремя; а из полутемной гостиной, где в углу под коричневой испанской картиной остро пахло мышами, – из гостиной в желтую столовую повел Леонид Михайлович Угличину: ее рука в митенке легко легла на его темный рукав.
Сидя против света за столом с округлыми краями, поймав, прислушавшись и определив, что хрустальные подвески позванивают, – Леонид Михайлович начал погружаться в неловкость, начал бояться глаз своей соседки, которая разговаривала свободно, оборачивая от тарелки лицо свое и спрашивая…
Когда он вернулся домой, промчавшись, рассеявшись крупной рысью в одиноких своих санях, – стоял уже полный вечер. Высокий денщик зажег свечи в кабинете. Леонид Михайлович сел к столу, расстегнул крючки воротника…
Он поймал себя на пристальном взгляде на свою левую руку, положенную на кожу бювара. Он шевельнулся и закрыл лицо ладонями, но и там блестел ему образ Натальи Ильинишны: оборачивалась она от тарелки и улыбалась глазами, спрашивала.
В этот вечер Леонид Михайлович никуда не выезжал и гостей у него не было.
Пожалуй, все описанное и то, что чувствовал Леонид Михайлович следующие два дня – не являлось любовью: это была, так сказать, тропа не в полях, но в лесу Любви, и аллея всех аллей уже просвечивала путнику…
