К таким нежданным и певучим бредням Зовя с собой умы людей,Был Иннокентий Анненский последним Из царскосельских лебедей.Я помню дни: я, робкий, торопливый, Входил в высокий кабинет,Где ждал меня спокойный и учтивый, Слегка седеющий поэт.Десяток фраз, пленительных и странных, Как бы случайно уроня,Он вбрасывал в пространства безымянных Мечтаний — слабого меня.О, в сумрак отступающие вещи И еле слышные духи,И этот голос, нежный и зловещий, Уже читающий стихи!В них плакала какая-то обида, Звенела медь и шла гроза,А там, над шкафом, профиль Эврипида Cлепил горящие глаза.…Скамью я знаю в парке; мне сказали, Что он любил сидеть на ней,Задумчиво смотря, как сини дали В червонном золоте аллей.Там вечером и страшно и красиво, В тумане светит мрамор плит,И женщина, как серна боязлива, Во тьме к прохожему спешит.Она глядит, она поет и плачет, И снова плачет и поет,Не понимая, что все это значит, Но только чувствуя — не тот.Журчит вода, протачивая шлюзы, Сырой травою пахнет мгла,И жалок голос одинокой музы, Последней — Царского Села.<p>Война</p>
М. М. Чичагову
Как собака на цепи тяжелой,Тявкает за лесом пулемет,И жужжат шрапнели, словно пчелы,Собирая ярко-красный мед.А «ура» вдали — как будто пеньеТрудный день окончивших жнецов.Скажешь: это — мирное селеньеВ самый благостный из вечеров.И воистину светло и святоДело величавое войны,Серафимы, ясны и крылаты,За плечами воинов видны.Тружеников, медленно идущихНа полях, омоченных в крови,Подвиг сеющих и славу жнущих,Ныне, Господи, благослови.Как у тех, что гнутся над сохою,Как у тех, что молят и скорбят,Их сердца горят перед Тобою,Восковыми свечками горят.Но тому, о Господи, и силыИ победы царский час даруй,Кто поверженному скажет: «Милый,Вот, прими мой братский поцелуй!»<p>Венеция</p>Поздно. Гиганты на башнеГулко ударили три.Сердце ночами бесстрашней,Путник, молчи и смотри.Город, как голос наяды,В призрачно-светлом былом,Кружев узорней аркады,Воды застыли стеклом.Верно, скрывают колдунийЗавесы черных гондолТам, где огни на лагуне— Тысячи огненных пчел.Лев на колонне, и яркоЛьвиные очи горят,Держит Евангелье Марка,Как серафимы крылат.А на высотах собора,Где от мозаики блеск,Чу, голубиного хораВздох, воркованье и плеск.Может быть, это лишь шутка,Скал и воды колдовство,Марево? Путнику жутко,Вдруг… никого, ничего?Крикнул. Его не слыхали,Он, оборвавшись, упалВ зыбкие, бледные далиВенецианских зеркал.<p>Старые усадьбы</p>
