Как шлейф шуршал песок у порога.
Пустыня раздвинула ребра мои и простерлась в сердце моем.
Как шлейф шуршало сердце в песках…
Я угорел Пустыней: –
– Все морщины тревожно собрались на лице моем. Глаза насторожились косо. Веками стряхнул слезы. Стиснул губы.
Зубами врезался в сердце!
– Довольно!!!: –
И я из флакона выплеснул чернила в лицо зеркала!
– Черный ответ.
– На, Зеркало… Возьми эти клочья и вытри черные слезы.
Стекало и запекалось.
Канеда-сану.
27 ст. ст. Январь 1918.
Звезды зябли на сучьях осенней мглы.
Продрогли звезды и мигали. –
Качались во мгле…
По земле – внизу шарил ветер в засохшем…
Камень скатился в откос и – как вкопанный, – стоит внизу. –
К нему подползают волны, омывают, причесывают его мох.
Камень не хочет ласки и в брызги дробит волны.
Какой-то человек прошелся по берегу…
Он стеком водит по волне, бороздит, – язвит ее…
Морщинится волна…
…Вдруг человек чиркнул спичку, взглянул на часы, надел монокль на левый глаз и пошел в море.
И – утонул в нем.
…Монокль скатился с его глаза.
Какая-то рыба клюнула часы и стала играть у лица его…
Визитку царапали крабы…
154
29 Января 1918 года.
Варваре Статьевой.
Я вошел в новую комнату.
Серафима – жена моя, – сказала, – что ночь… темно.
Пусть так!..
Но ведь Март начинает ночью.
Новоселье справлю как-нибудь в сумерки: –
Жену отправлю в кинематограф и тихонько, втихомолку, справлю новоселье…
А если кто-нибудь войдет в те сумерки я крикну, сквозь зубы:
– «Крючок, мне помешали!»
– «Веревка, ты очень длинна!»
– «Петля, ты слишком послушна!»
Пришедшему суну руку и выжму улыбку:
«– Здравствуйте, почему вы вошли в сумерки?.. Разве так можно! – Надо вечером, когда зажигают лампы, когда ноги над полом… Давайте, впрочем, повесим на крючок веревку, просунем в петлю сумерки и чиркнем спичку…»
Когда он уйдет я буду читать хрестоматию какую-нибудь…читать… пока не заплачу… заплачу… заплачу, а, может быть, пойду в кафе или в церковь…
Или все-таки повешусь, несмотря на то что ночь.
Глубоко-много-щедро любимому моему Шурочке Левитану.
Она жадно целовала его горб и рдяные ее волосы осыпались на его плечи и шею.
Он скорченно улыбался в подушку. Зажмурил глаза пристально и скорбно. А губы дрожали и сохли.
Она грудью льнула к его коленям и багровые волосы ее осыпали его ноги и живот.
Он улыбался и улыбка сводила лицо.
Она шептала бредно безумные слова ласкала чадно урода. Он моргал, четко вслушиваясь в бред ее.
Она отдалась ему…
…Он покинул ее пышное тело, насытившись… и горбом оттолкнул ее грудь.
Задремал усталый горбатый.
А она металась в желании… Прильнула к спящему.
Вздрогнул и снова горбом оттолкнул ее грудь.
Женщина слезами смочила его горб…
Вдруг вскочила; быстро оделась.
Накинула боа и подошла к спящему.
Нагнулась – поцеловать прощально любовника… Но вдруг вскочила и со злобой каблучком ударила его в горб.
«– Прощай!.. Я разлюбила ваш горб!.. Никогда больше не ласкать его… Пусть ваш горб лижет собака!!!»
– Горбатый натянул простыню на горб, сжал губы, заморгал и умер… причем съежился насквозь.
…Осенью черви дырявили его гроб. А на крест спадали рдяные, багровые листья клена.
Эту Мартелию Валентине Михайловне Балицкой дарует Автор.
…И ПРОКЛИНАЯ ТЕБЯ
СЛАВЛЮ ИМЯ ТВОЕ.
29 Май ст./ст. 1917 год
С.-П.-Б. Крест. остров
Сольвейг Сос.
Венедикт Март.
Вам, – протекшим слепо, мириадами в млечном пути времени.
Вам, – опустошенным Гениями и червями.
Вам, – черепами Монбланы двигающим.
Вам, мертвецы, растлевающие землю.
Вам, дарующие весны, обреченным Вами на жизнь.
Вам, чрез червей уходящим в бессмертье.
Вам, в гробах суету позабывшим нас ради.
Вам, безгробный изгнанник, рожденный в могиле, из недр изринутый.
Вам прочь – в землю отошедшим,
дарую, глухие,
слова – изумрудные черви.
Приявшие смерть, вы зловеще мертвы.
Удав, который обвился вокруг дерева, вдруг схватит тебя и придавит к стволу.
«Смерть»… и зевотой развлекаясь, ждешь.
