Но в то время как официальные круги во всей Европе демонстрируют свою бездарность, в юго-западной части этого континента пробуждается движение, которое сразу показывает, что существуют все же другие, более действенные силы. Каковы бы ни были действительный характер и результат восстания в Испании, можно сказать с уверенностью, что оно так будет относиться к грядущей революции, как швейцарское и итальянское движения 1847 г. к революции 1848 года[199]. Два важных момента выявляются в этом восстании. Во-первых, армия, с 1849 г. фактически правящая на континенте, внутренне раскололась и отказалась от своего призвания поддерживать порядок, чтобы в противовес правительству провести в жизнь свое собственное мнение. Дисциплина научила армию сознавать свою власть, но эта же власть привела к ослаблению дисциплины. Во-вторых, мы были свидетелями успешной баррикадной борьбы. С июня 1848 г.[200], где бы ни воздвигались баррикады, они до сих пор оказывались бесполезными. Баррикады, как форма сопротивления войскам со стороны населения большого города, казалось, совсем не достигали цели. Это предубеждение теперь развеяно. Мы снова увидели победоносные, неприступные баррикады. Заклятие снято. Новая революционная эра становится возможной; и характерно, что в то самое время, когда войска официальной Европы обнаруживают свою непригодность в настоящей войне, им наносит поражение восставшее население города.
Отличительной чертой всех революций является то, что именно тогда, когда народ, кажется, стоит на пороге великих начинаний, когда ему предстоит открыть новую эру, он дает увлечь себя иллюзиями прошлого и добровольно уступает всю свою с таким трудом завоеванную власть, все свое влияние представителям — подлинным или мнимым — народного движения минувшей эпохи. Эспартеро — один из таких людей прошлого, которых народ в моменты социальных кризисов привык сажать себе на спину и от которых потом ему так же трудно избавиться, как Синдбаду-мореходу от злого старика, зажавшего его шею ногами. Спросите испанца, принадлежащего к так называемой прогрессистской школе, каково политическое значение Эспартеро, и он, не задумываясь, ответит вам, что
«Эспартеро воплощает в себе единство великой либеральной партии; Эспартеро популярен, потому что вышел из народа; его популярность служит исключительно делу прогрессистов».
Он, действительно, сын ремесленника, поднявшийся до поста регента Испании; вступив в армию простым солдатом, он ушел из нее фельдмаршалом. Но если он и символизирует единство великой либеральной партии, то, пожалуй, лишь как посредственность, в которой нейтрализуются все крайности. Что же касается популярности прогрессистов, то без преувеличения можно сказать, что ей наступил конец в тот момент, как со всей массы партии она была перенесена на эту отдельную личность.
Тот факт, что до сих пор никто не сумел раскрыть секрет успеха Эспартеро, является лучшим доказательством двусмысленного и исключительного характера этого успеха. В то время как его друзья отделываются неопределенными аллегориями, его враги, намекая на некую черту его частной жизни, объявляют его попросту счастливым игроком. Видно, ни тем, ни другим не удается установить какую-либо логическую связь между человеком, с одной стороны, его славой и именем — с другой.
