Военные заслуги Эспартеро в такой же мере спорны, в какой его политические промаха неоспоримы. В объемистой биографии Эспартеро, составленной г-ном де Флорес[201], много говорится о боевой доблести и полководческом искусстве, проявленных им в провинциях Чаркас, Ла-Пас, Арекипа, Потоси и Кочабамба, где он сражался под командой генерала Морильо, которому было поручено вернуть южноамериканские государства под власть испанской короны. Однако об общем впечатлении, которое его американские подвиги оставили в легко возбудимых головах его земляков, достаточно говорит прозвище «вождя аякучизма», данное ему самому, и кличка «аякучосы», данная его приверженцам, — намек на проигранную при Аякучо битву, в которой Перу и Южная Америка были окончательно потеряны для Испании[202]. Слов нет, весьма оригинален тот герой, который получил свое историческое прозвище не от победы, а от поражения. За семь лет войны против карлистов он ни разу не отличился каким-либо смелым ударом вроде тех, которые быстро доставили его сопернику Нарваэсу репутацию воина железной закалки. Он, несомненно, обладал даром наилучшим образом использовать мелкие успехи, но если Марото выдал ему последние силы претендента, то это было чистейшей случайностью, а восстание Кабреры в 1840 г. представляло всего лишь запоздалую попытку гальванизировать труп карлизма[203]. Сам г-н де Марлиани, историк современной Испании и почитатель Эспартеро, вынужден признать, что эта семилетняя война может сравниться только с феодальными войнами мелких владетелей Галлии в Х веке, когда успех не являлся результатом победы[204]. Кроме того, к несчастью, оказывается, что из всех подвигов Эспартеро в Испании самое яркое впечатление оставило если не поражение в полном смысле слова, то по меньшей мере дело, весьма странное для героя свободы: он прославился бомбардировкой городов, а именно — Барселоны и Севильи. Если бы испанцы, — говорит один писатель[205], — захотели его изобразить в образе Марса, они придали бы этому богу вид «сокрушителя стен».
Когда в 1840 г. Кристину принудили отречься от регентства и бежать из Испании, Эспартеро, вопреки желанию весьма значительной части прогрессистов, принял высшую власть в рамках парламентского режима. Он окружил себя чем-то вроде камарильи и разыгрывал из себя военного диктатора, в сущности не пытаясь подняться выше уровня рядового конституционного монарха. Его милостями пользовались скорее модерадос[206], чем старые прогрессисты, которые, за редкими исключениями, были отстранены от должностей. Не умиротворив своих врагов, он постепенно оттолкнул своих друзей. Не найдя в себе мужества разбить оковы парламентского режима, он не смог ни принять его, ни использовать, ни превратить в орудие для действия. За три года его диктатуры революционный дух постепенно был сломлен в результате бесконечных компромиссов, а раздоры в прогрес-систской партии, никем не сдерживаемые, достигли такой остроты, что модерадос смогли посредством coup de main
В мае 1843 г., когда он уже утратил всякую популярность, он удерживал Линахе, Сурбано и других членов своей военной камарильи на их постах., хотя от него настойчиво требовали их отставки; он распустил министерство Лопеса, располагавшее значительным большинством в палате депутатов, и упорно отказывал изгнанным модерадос в амнистии, за которую в то время стояли все — парламент, народ и сама армия. Требование амнистии попросту означало, что его управление опротивело всем. Тогда-то внезапно целый ураган пронунсиаменто против «тирана Эспартеро» потряс полуостров из конца в конец; это движение по быстроте распространения можно сравнить только с нынешним. Модерадос и прогрессисты соединились для общей цели — избавиться от регента. Кризис захватил его врасплох, роковой час застал его неподготовленным.
