— Весьма. Мне кажется, он с этим своим спокойствием может преодолеть любые препятствия. Я его очень люблю.
— Ах, вот как!
— Я и не думала дразнить вас, Тони.
— Это все равно, что сидеть на пароходе рядышком я быть связанным по рукам и ногам. Пойдем покурим.
— Публика уже возвращается. Приготовьтесь объяснить мне мораль второго действия. Пока я никакой не вижу.
— Подождите!..
Динни глубоко вздохнула.
— Какой ужас! Я еще помню историю с «Титаником». Сколько жизней гибнет даром! Просто страшно становится!
— Вы правы.
— Гибнут жизни, и гибнет даром любовь.
— И у вас тоже многое погибло?
— Да.
— Вы не хотите об этом говорить?
— Нет.
— Я не думаю, чтобы жизнь вашей сестры пропала даром. Она слишком живой человек.
— Да, но она оказалась в капкане.
— Она из него вырвется.
— Не могу допустить мысли, чтобы ее жизнь оказалась испорченной. Нет ли какого-нибудь законного обхода, мистер Дорнфорд? Чтобы не предавать дела гласности.
— Только если ее муж даст повод.
— Не даст, он будет мстить.
— Понимаю. Тогда боюсь, что остается только одно — ждать. Такие истории обычно разрешаются сами собой. Католикам, собственно говоря, не полагалось бы признавать развод. Но если вы считаете, что есть серьезные основания…
— Клер всего двадцать четыре. Не может же она жить одна всю жизнь.
— А вы собираетесь?
— Я? Это совсем другое дело.
— Да, вы очень разные; но если ваша жизнь пройдет без счастья, это будет еще хуже. Настолько же хуже, как потерять чудесный день зимой страшнее, чем летом.
— Занавес поднимается…
— Удивительно! — пробормотала Клер. — Смотрела я на них, и мне все время казалось, что их любовь недолговечна. Они пожирали друг друга, как сахар.
— Боже мой, если бы мы с вами на том пароходе…
— Очень уж вы молоды, Тони.
— На два года старше вас.
— И все-таки на десять лет моложе.
— Неужели вы совсем не верите в вечную любовь, Клер?
— В страсть — нет. Лишь бы ее утолить, а там хоть трава не расти. Конечно, для тех, на «Титанике», конец любви настал слишком скоро. И какой: холодные морские волны! Брр!
— Разрешите мне накинуть на вас пальто.
— Знаете, Тони, я от этой пьесы не в восторге. Она переворачивает душу, а я вовсе не хочу, чтобы мою душу переворачивали.
— В первый раз она мне, конечно, больше понравилась.
— Спасибо!
— Все дело в том, что я рядом с вами и все-таки далеко. Лучше всего в пьесе те сцены, где изображается война.
— А мне, глядя на все это, расхотелось жить.
— В этом-то и заключается ирония.
— Герой точно сам над собой смеется. Даже мороз по коже подирает. Слишком похоже на всех нас.
— Лучше бы мы пошли в кино, там я мог бы хоть держать вашу руку.
— Дорнфорд смотрит на Динни так, словно она мадонна будущего, а ему хочется превратить ее в мадонну прошлого.
— Видимо, так оно и есть.
— У него приятное лицо. Интересно, понравится ли ему военный эпизод? «Ура! Флаг взвился!» [57].
Динни сидела, закрыв глаза, чувствуя на щеках непросохшую влагу слез.
— Но она никогда бы не поступила так, — сказала она охрипшим голосом, не стала бы махать флагом и кричать «ура», никогда! Может быть, смешалась бы с толпой, но так — никогда!
— Ну, это сценический эффект. А жаль! Прекрасный акт, действительно очень хорошо сделано.
— А эти несчастные накрашенные девицы, которые становятся все несчастнее и все сильнее красятся, и потом эта «Типперери» [58], которую они насвистывают! Война, должно быть, все-таки ужасная штука!
— Человек впадает как бы в экстаз.
— И долго он находится в таком состоянии?
— В известном смысле — все время. Вам это кажется отвратительным?
— Я никогда не берусь судить о том, что люди должны были бы чувствовать. Но, по рассказам брата, все примерно так и было.
— Это нельзя назвать жаждой «ринуться в бой», — продолжал Дорнфорд, — я ведь совсем не вояка по природе. Но говорить, что война — самое потрясающее из человеческих переживаний, уже стало штампом.
— Вы и теперь считаете это самым потрясающим?
— До сих пор считал». Но… я должен вам сказать, пока мы вдвоем… я люблю вас, Динни. Я ничего не знаю о вас, а вы — обо мне. Но это не важно. Я сразу полюбил вас, и мое чувство становится все глубже. Я не жду от вас ответа, я только хотел бы, чтобы вы иногда вспоминали о моей любви…
Клер пожала плечами.
— Неужели люди в самом деле вели себя так во время перемирия, Тони? Неужели люди…
— Что?
— Так себя вели?
— Я не знаю.
— Где же вы были?
— В Веллингтоне, только что поступил в школу. Отца убили на фронте.
— Мой тоже мог быть убит, и брат. Но все равно! Динни говорит, что мама плакала, когда объявили перемирие.
— Моя, наверное, тоже.
— Больше всего мне понравилась сцена между сыном и девушкой. Но в целом — пьеса слишком волнует. Давайте выйдем, я хочу покурить. Впрочем, нет, лучше не надо. Всегда рискуешь встретить знакомых.
— Черт!
— Видите, я пришла сюда с вами, и это уже много. А ведь я дала торжественное обещание целый год не подавать никакого повода… Не унывайте же! Мы будем видеться очень часто…
— «Величие, достоинство и мир», — пробормотала Динни, вставая, — и самое великое — это «достоинство».
— Оно всего труднее достигается.
