Это был скромный человек, до призыва где-то в присутственном месте служивший мелким чиновником. Он привык к тому, что все кругом него были старше его в чинах, и очень умел подчиняться и понимать с полуслова начальство. Благодаря этому уменью он как-то приспособился даже к такому путанику, как Полетика. Внешне он был благообразен, круглоголов, круглолик, с круглыми маслянистыми карими глазами, с приятной улыбкой круглых губ. Даже и руками, хотя и худыми на вид, он умел разводить как-то округло, и в силу своей природной, очевидно, склонности к таким круглым жестам, прямо по-строевому стоять он совсем не мог: держался он грудью внутрь, с наклоном головы неизменно вперед. Аксельбанты адъютанта и шпоры носил он с немалым достоинством и все порывался учиться ездить верхом, но времени для этого положительно не имел. Иногда либеральничал, например генерала Баснина как-то вполголоса назвал «кувшинным рылом». Ливенцеву был явно признателен за то, что тот не отнял у него адъютантства, когда был назначен в дружину, но подозревал, что человек он богатый, почему в лишних тридцати с чем-то рублях в месяц, какие полагались адъютанту на содержание лошади, он не нуждается, и это подозрение свое, кругло и ласково улыбаясь, высказывал не раз Ливенцеву; а когда тот однажды, сидя с ним рядом в трамвае и беря у кондуктора билет, уронил на пол пятачок сдачи и не поднял его, сказав: «Черт с ним, с пятачком! Не хочется нагибаться!» — Татаринов решил проникновенно: «Теперь я окончательно убедился, что вы очень состоятельный человек!» С ним жили в Севастополе жена и двое маленьких детей. Жена его страдала нервами и имела трагический вид.
— Вот начните с себя самого и запишите свое мнение об этом… как его?.. Миткалеве-поручике, — обратился к нему Полетика.
— Мое мнение? — очень удивился Татаринов.
— Да, вот, мнение… Украл он, то есть, или не он украл эти деньги… двадцать один рубль… а кто-нибудь еще украл…
Татаринов посмотрел, улыбаясь, на Полетику, потом на Генкеля и сказал нетвердо:
— Этого я допустить не решаюсь, чтобы он украл.
— Запишите!.. Ваше мнение, поручик? — обратился Полетика к Шнайдерову.
— Я — зауряд-прапорщик, господин полковник! — вскочил рыжебородый.
— Э-э! Ну, черт, — зауряд там, и вообще! Вот скажите ваше мнение, и все!
Наблюдая, как сидевший с ним рядом Татаринов писал против своей фамилии: «не допускает», — Шнайдеров ответил поспешно:
— Не допускает тоже!
— Что такое? Кто такой не допускает? — не понял Полетика.
— Зауряд-прапорщик Шнайдеров, господин полковник.
— Ну, вот еще один не допускает… Садитесь вы, что же стоите! Ну вот, по порядку, — кто там дальше сидит, — говорите!
Дальше сидели два молодых зауряда, оба худые и бледные и глядевшие сконфуженно, так как в одно время заболели предосудительною болезнью, которую старший врач дружины Моняков игриво называл «насморком, захваченным на Приморском бульваре», и не вполне еще от этого «насморка» вылечились.
— Я думаю, — сказал белокурый Значков, — что не поручик Миткалев, конечно, изъял эти деньги из стола…
— Я тоже так думаю, — поспешил согласиться с этим чернявый Легонько.
— Ну вот… адъютант, пишите!
Ливенцев, присматриваясь к Полетике, замечал, что он как будто стал веселее, во всяком случае оживленнее, когда услышал четыре эти мнения, будто именно эти или подобные мнения ему и хотелось услышать.
Кароли сказал решительно:
— Совершенно необоснованное обвинение!
Эльш, с видимым трудом подыскивая слова, пробубнил:
— Когда я проверял посты, поручик Миткалев был трезвым. По крайней мере я ничего такого не заметил. Насчет аэроплана неприятельского я от него не слыхал… Значит, это уж после моего приезда было.
— Вы там, стало быть, не ночевали на гауптвахте? — спросил Полетика.
— Нет, не то что не ночевал, — угрюмо ответил Эльш, — а… не все время там я был, не всю ночь…
— Ну, вот видите! Вот потому, что вы там не ночевали, все и случилось.
— Я там был, то есть в караульном помещении, не все время, так как ходил проверять посты, — поднял было угловатую голову с двумя дикими вихрами жестких пепельных волос Эльш.
— Там, кажется, поблизости где-то от гауптвахты бывшая квартира полковника Эльша, — сказал и вздохнул как-то игриво Генкель.
Ливенцев пригляделся к нему и к Эльшу и понял, что щекотливый вопрос о поручике Миткалеве есть в то же время вопрос и об его ротном командире — Эльше, а Полетика сделал вдруг вполне осмысленное лицо, какого как-то не приходилось у него видеть раньше Ливенцеву, и спросил брезгливо:
— Да вы с рапортом о сдаче караулов у коменданта города были?
— Был, а как же! Разумеется, был, — поспешно ответил Эльш.
— А при самой сдаче караулов были?
Эльш помедлил ответом, будто припоминая, был или не был он при сдаче караулов, и, наконец, сказал:
— Вместе с новым дежурным по караулам мы и поехали к коменданту с рапортом.
— А он, этот новый дежурный, ничего вам не сказал о деньгах арестованных, какие пропали?
— Если бы он сказал, то… Однако я ничего от него не слышал.
