— Тогда что же… тогда, значит, надо составить комиссию… гм… да, для этого, как ее… ну обследовать на месте, что там такое. А то, что в самом деле, лавочка-лавочка, а может быть, она никуда не годится! — решил Полетика.
— Я спрашивал лавочника нашего, сколько дает прибыли лавка, — он говорит: «Рубля три-четыре в день, вот и вся наша прибыль», — сказал Пернатый. — А между тем…
— Разве лавка наша из-за прибыли торгует? — перебил Генкель.
— Дайте договорить!.. А между тем цены там оказываются выше бабьих!
— Что же вы хотите сказать этим? — засопел Генкель, но Пернатый отозвался спокойно:
— Ничего, кроме того, что сказал.
— Я вижу, господа, что… э-э… как бы сказать… бабы… бабы — они необходимы… Но, впрочем, вот мы составим комиссию. Завтра уж в приказ это не попадет, — адъютант ушел по делу этого… поручика нашего… а вот послезавтра объявлю в приказе… Конечно, ведь ратников много, — куда же, к черту, одной лавочке справиться! Это правда. А теперь, господа…
— Господин полковник! Позвольте мне еще одно соображение в пользу баб, — перебил Полетику, сам того не заметив, Ливенцев. — Ведь эти бабы — кто же такие? Все — жены взятых на фронт наших солдат или вдовы уже убитых… Ведь идет война, колоссальнейшая из всех войн, известных истории. Не одно войско принимает в ней участие, а весь народ в целом! И бабы! Бабы тоже!.. Бабам надобно как-то жить, раз их мужья на фронте, или убиты, или в плену. У баб этих — дети. Бабы трудятся, пекут бублики или коржи, сидят с ними тут во всякую погоду, — зачем? Чтобы как-нибудь прокормить семьи тех самых, может быть, ратников, которых взяли отсюда и угнали в другие города! А мы почему-то их избиваем нагайками, топчем лошадьми их труд. А мы почему-то вывозим помои на свалки, а им не даем, — совсем как собаки на сене.
— Бабы вносят в казарму разврат! — крикнул, багровея, Генкель.
— Разве был хоть один случай такого разврата? — спросил Ливенцев.
— Сыпной тиф заносят в казарму бабы!
— Разве был хоть один случай сыпного тифа?
— Довольно о бабах! — крикнул Генкель.
— Когда командир дружины скажет, что довольно, тогда мы прекратим этот разговор, столь для вас неприятный почему-то! — вызывающе сказал Ливенцев.
— Бабы!.. Бабы таскаются еще сюда к нам за бельем! Прекратить это надо! — почти задыхаясь, выкрикнул Генкель.
Ливенцев мгновенно представил так насмешившие его однажды боевые суда на внутреннем рейде, все увешанные матросским бельем, и сказал быстро:
— Устройте прачечную для ратников, как вы устроили лавочку, — тогда ратники будут мыть свое белье сами, как матросы во флоте.
— В самом деле, где же им мыть рубахи, нашим ополченцам? — поглядел на Ливенцева Полетика, а Мазанка, как будто это соображение только теперь пришло ему в голову, певучим своим голосом проговорил негромко:
— А каких свиней могли бы мы выкормить своими помоями, если бы наняли где-нибудь домик с сараем, отрядили бы свинаря туда, сделали бы большие корыта…
Он даже и руки расставил как мог широко — для того, должно быть, чтобы показать, какой величины сделать корыта, когда Генкель обратился к Полетике, весь кипя и щелкнув крышкой золотых массивных часов:
— Может быть, уже займемся тактическими задачами, господин полковник? Уже половина десятого.
— Да, в самом деле, черт возьми, — что же мы все с бабами? Бабы, конечно… Насчет баб я назначу комиссию из трех офицеров, и пусть все выяснят. И какой там разврат и тиф… И тогда я сам буду говорить с комендантом. Потому что лавочка — лавочкой, а я вижу, что бабы тоже необходимы… А вот во флоте, мне говорили, будто перемена какая-то будет… Вот тут прапорщик мне напомнил насчет флота… Недовольны будто бы высшим командованием… э-э… да. Но это не наше дело, конечно… А насчет баб — комиссию… То есть это я насчет лавочки сказал, чтобы комиссию, ну и насчет баб в том числе, — одна комиссия будет назначена… Прапорщик! — кивнул он Ливенцеву. — Запишите же, чтобы я не забыл, а то адъютанта нет, а я, конечно, забуду, черт возьми.
— Хорошо, я не забуду, — сказал Ливенцев, — а записать мне даже и не на чем.
— Да вот, все, господа, вот тут налицо… вот, и какого же нам черта думать, в самом деле! — воодушевился вдруг Полетика. — Вот, подполковник Пернатый — он будет за старшего члена комиссии, а вы, прапорщик, за младшего. А за среднего… вот поручик у нас есть, юрист. Он все это дело проведет сообразно… как это называется…
— «Своду военных постановлений»? — подсказал Кароли.
— Одним словом, в законном порядке… А вот что-то я хотел… Тефтели, тефтели… Нет, не тефтели… Что это такое, черт их, какие-то тефтели?
— Кушанье какое-то, — буркнул Эльш.
— Как кушанье? Вы что это такое, — кушанье?.. Башня есть такая, а на ней телеграф… ну, этот, беспроводный.
— Эйфеля башня? — пытался догадаться Ливенцев.
— Эйфеля, Эйфеля, — ну, разумеется! И вот… Мне говорили сегодня в штабе бригады, будто шестьдесят три тысячи немцев взяли в плен… Оттуда сообщение, от Эфтеля… Из Парижа.
— Кто же именно взял, если это не роковая тайна? — спросил Ливенцев.
— Кто-кто! Конечно, не австрийцы же, а мы!
— Французы, что ли? Где же именно?
