— Ну, черт их знает, где именно!.. Нам через две недели будто бы выступать, а я тут буду о французах думать!
— Как выступать? Куда выступать? — спросили Мазанка, Кароли, Урфалов.
— В этот, как его… Он исторический… Вот прапорщик его, наверно, знает… Кто-то кого-то побил там, из истории он должен это помнить, — кивнул бородой на Ливенцева Полетика.
— Мало ли при каких городах людей били! Всех не запомнишь, — философски заметил Ливенцев.
— Турецкий… в Малой Азии. Морем к нему нас повезут, в виде десанта…
— Синоп, что ли?
— Ну, разумеется, Синоп! Вот именно! Синоп!.. Будто бы через две недели погружать нас будут на пароход…
— Вот тебе раз! Как же так это? Вдруг ни с того ни с сего в Синоп! Накажи меня бог, если это не утка! — поглядел вопросительно и с надеждой на Ливенцева Кароли, как будто от этого математика в форме прапорщика ожидал разоблачения этого явного вздора.
Но не успел еще что-нибудь утешительное по этому поводу сказать Ливенцев, как Полетика закричал:
— Утка, вы сказали? Вот именно об этом мерзавце, пьянице я хотел, об Утке-поваре! Как же вы, черт возьми, Константин Павлович…
— Павел Константиныч, — поправил Мазанка.
— Ну, все равно… Как же вы мне подсунули такого повара? «Вот Утка, Утка! Вот повар, повар!..» Прожужжали мне уши этим Уткой, а он оказался запойный пьяница, этот мерзавец-подлец!.. Из-за него сегодня у меня и обеда даже не было! Я уж не помню, где я обедал сегодня… или даже я совсем не обедал! Вот я вам выговор в приказе объявлю за этого Утку! Тогда вы будете знать!
— Что же он такое пьет, и где он достает? — очень удивился Мазанка. — В роте он был, не замечалось за ним…
— Черт его знает, что он такое пьет! Денатурат, что ли… или там какую-то политуру… А может, он женин одеколон выпил?.. Жена, когда уезжала, оставила два флакона… И правда, ведь от негодяя одеколоном и пахло!..
Генкель щелкнул крышкой часов и просопел мрачно:
— Одиннадцатый час в начале, господин полковник! Может быть, тактические занятия отложить?
— Нет, отчего же отложить? — встрепенулся Полетика. — Ничего не отложить, а сейчас же начнем… Значит, он весь одеколон выпил, этот Утка проклятый! А где у нас карта-верстовка?
— Адъютант должен знать это. А поскольку нет адъютанта… Надобно поискать, — поднялся было Урфалов и посмотрел на шкаф, массивный, трехстворчатый, оставшийся в наследство от кадрового полка.
— Может быть, просто «Полевой устав» подчитать для начала занятия? — широко зевнул Генкель, из кучи уставов, лежавших на столе, выискивая «Наставление к ведению боя пехотой».
— Пожалуй, что же!.. Пожалуй, и «Полевой устав», что ли… — зараженный генкелевой зевотою, пробормотал Полетика. — Хотя, конечно, господа офицеры обязаны все уставы назубок знать… и «Полевой» тоже…
А Генкель между тем протягивал уже книжечку в черном клеенчатом переплетце Пернатому, благосклонно осклабляясь:
— Вот вы хорошо как-то можете читать. Начните! У вас выходит очень отчетливо всегда.
Пернатый, видимо, был польщен. Он взял устав, как артист специально для него написанную роль. Он приосанился, придвинул стул ближе к столу, прокашлялся, обвел всех кругом торжественным взглядом и начал:
— «Пехота — главный род оружия».
— Что такое? — удивился Ливенцев. — Как это — «пехота», и вдруг «род оружия»? Вы сочиняете?
— Извините-с, господин прапорщик! Я не сочинитель, а штаб-офицер! — с комической важностью отозвался Пернатый. — «Пехота — главный род оружия»… Как напечатано, так я и читаю.
Он был, видимо, недоволен на своего субалтерна, так невежливо перебившего его в самом начале чтения.
— А что такое? Я не понял!.. Как же, по-вашему, надо было сказать? — воззрился на Ливенцева Полетика.
— Если уж «главный род», то во всяком случае не «оружия», а «войска», вот как, мне кажется, надо было сказать.
— Но все-таки вы поняли, что тут такое сказано? — язвительно обратился к Ливенцеву Генкель.
— Нет, все-таки не понял!
— Ну, после когда-нибудь поймете… Читайте, пожалуйста, дальше! — кивнул Генкель Пернатому, и тот продолжал:
— «Она ведет бой совместно с артиллерией и, при помощи ее огня, сбивает противника».
— Как это «при помощи ее огня сбивает противника»? — изумленно спросил Ливенцев. — Что это за фраза такая?
Не отвечая и только выставив в сторону Ливенцева тощую ладонь, Пернатый читал дальше:
— «Боевой опыт подчеркивает завидное преимущество наступательного образа действий, но наряду с этим также указывает на неизбежность и на выгоды обороны».
— Так что же рекомендуется: наступать или обороняться? — опять непонимающе спросил Ливенцев, но, не отвечая, продолжал Пернатый:
— «Суть действий наступающего сводится к сближению с противником вплотную и затем истреблению его. Решение атаковать противника должно быть бесповоротно и доведено до конца: тот, кто решил победить или погибнуть, всегда победит».
Конечно, то, что происходило в Ливенцеве, было сложно. Множество предпосылок столпилось в его мозгу прежде, чем вышел он из себя во второй раз за время своей службы в дружине.
