— И как на «Очакове», — добавила Нюра. — А то еще было, он мне говорил, на Балтийском море ровно год назад… Там тоже маленькое волнение матросов было, совсем неважное, из-за какой-то каши, какую дали на ужин вместо макарон… Это на линкоре… сейчас вспомню… «Гангуте»… Ни до чего серьезного дело там не дошло, кашу выбросили за борт, а вместо нее дали матросам консервов, и никто из офицеров не был убит, и ни в кого из матросов офицеры не стреляли, — вообще обошлось без жертв, как говорится, а все-таки что же начальство сделало? Приказал командующий флотом окружить этот самый «Гангут» миноносцами и подводными лодками и самым варварским способом его взорвать, нисколько его не жалея, а ведь он огромный корабль!.. Так что, если бы только хоть один на нем выстрел услышали, — значит, бунт, конечно: взрывай его и топи!
— Чем же виноват этот самый линкор, чтобы его топить? — захотел узнать Сыромолотов.
— А чем виноваты офицеры на нем? Ведь если не все, то многие все-таки могли бы погибнуть при взрыве, как и на «Марии» погибли!
— Чем виноваты, говоришь? А вот именно тем, что не сумели держать команду в ежовых рукавицах! Вот за это и иди вместе с ней ко дну! — пылко объяснила Нюра. — Нам, дескать, такие офицеры не нужны! И не только какой-то один «Гангут», — весь флот могли бы взорвать, лишь бы революция не началась! Вот как напугали правительство наши черноморцы в пятом году!
— Хорошо, что ты мне сказала насчет «Гангута», Нюра, — я ведь этого совсем не знал, — заговорил медленно Сыромолотов. — Ведь Колчак, он к нам в Севастополь из Балтийского флота и, кажется, там именно эскадрой миноносцев командовал… Никакой не будет натяжки, если допустить, что он-то и получил год назад приказ взорвать «Гангут» во избежание бунта матросов. Значит, практика в этом деле у него была. А почему бы не мог он вообразить и теперь у нас, что «Мария» — это тот же «Гангут», так как на ней матросы не были в восхищении от его похода на Варну? Не восхищаются командующим, значит, жди от них разных козней. Поэтому, дескать, лучше всего эту «Марию» взорвать… Что и было сделано по его приказу!
— А Миша зачем же в таком случае арестован? — спросила Нюра.
— Вот на! Зачем? Затем же, зачем вор кричит, когда убегает: «Держи во-ора!» Вот за этим самым. Надо найти козла отпущения.
— Все-таки тебе, Алексей Фомич, надо бы съездить в Севастополь, поговорить с Колчаком, — сказала Надя, но Сыромолотов только усмехнулся:
— О чем говорить? Я ему про Фому, а он мне про Ерему? Разве не знает кошка, чье мясо съела? Еще, пожалуй, подумает, что я добиваюсь чести его портрет написать! Эти всякие честолюбцы и карьеристы, они на том и стоят, что художники должны все гуртом, сколько их есть, писать их портреты, а поэты, все, сколько есть, в стихах их славословить! Ты знаешь, сколько поэтов во Франции написали стихи на рождение сына Наполеона?.. Не знаешь? Тысяча триста! Вон сколько нашлось тогда негодяев во Франции, найдет и Колчак для себя и поэтов и портретистов, только я не попаду в их число.
Нюра с полминуты смотрела на Алексея Фомича и выкрикнула для него неожиданно:
— Так вы, значит, ничего… ничего не хотите сделать для нас с Мишей?
И как тогда, давно, в купе вагона, у Вари, глаза ее стали набухать слезами, отчего Сыромолотов поморщился, говоря:
— Не «не хочу», а «не могу», что ведь совсем не одно и то же!.. А добавить к этому я могу то, что, по-моему, ни мне, ни кому-либо другому даже и хлопотать о Мише не стоит, — вот что!
— Почему?
— Потому что я художник и мыслю образами, а не силлогизмами, — вот почему!
— А что это значит «мыслить образами»?
Сыромолотов поглядел на Нюру строго, — не придирается ли просто к его словам, но увидел откровенно непонимающее молодое лицо и заговорил, подбирая слова, как бы объясняя и себе тоже:
— Мыслят люди обыкновенно как? Из опытов делают предпосылки и посылки, а из них уже выводы, заключения… Сорок или сто выводов дают в сумме общий вывод, и тогда говорят: «Незнанием законов не отговаривайся!..» А у нас, у художников, не силлогизмы, а картины… Одна, другая, двадцатая, сотая, и вот художник через эти картины делает прыжок в будущее, — львиный прыжок, поэтому безошибочный… Логически мыслящие вычисляют, а мы, художники, постигаем… «Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?..» Это логически мыслящий Олег сказал кудеснику, то есть чудеснику, то есть художнику… И художник ответил ему картиной: «Примешь ты смерть от коня своего». А ведь Олег этот тоже был «Вещий», а не то чтобы густомысл какой! Однако «любимцем богов» оказался чудесник, — художник.
— Ну, хорошо, вы «мыслите образами», а дальше что? — вырвалось у Нюры.
