— Представьте себе севастопольский вокзал, — говорил Калугин. — К нему подходит поезд, и из вагона на перрон выходят два толстых человека в форме адмирала, и один из них говорит другому: «Я все-таки совершенно не понимаю, зачем нас командировали сюда из Петербурга и что такое мы можем узнать здесь у Колчака!..» — А в это время некто в штатском говорит громко другому тоже в штатском: «Ну вот и явилась в Севастополь комиссия расследовать дело о гибели „Марии“!»
Так, я слышал, рассказывал один из членов комиссии конструктор военных судов Крылов. А другой член комиссии был адмирал Яковлев. Из этого можете понять, до какой степени было засекречено наше несчастье: правительство посылает из Петрограда в Севастополь не кого-нибудь, а высокопоставленных, однако и им не говорит, зачем именно их посылает, а коренные севастопольцы, болея о гибели «Марии», сразу догадываются, что эти двое новых в высоких чинах слезли с поезда не так себе, а с казенными печатями на бумагах в своих карманах. Словом, это были своего рода Бобчинский и Добчинский и сказали: «Э-э!..» Конечно, тут же с приезда явились Яковлев и Крылов к адмиралу Колчаку и развернули свои действия в соответствии с «секретным предписанием…» Разумеется, явление из ряду вон выходящее: не в бою, а в своей же родной бухте погибла краса и сила Черноморского флота! Причины гибели этой должны быть выяснены не домашними средствами… Не какой-то там следователь Остроухов или Лопоухов, а лица гораздо повыше его рангом должны этим заняться и привести тут все в ясность… А также наветы на людей, совершенно не причастных к делу, как я и матросы, чтобы были сняты, потому что со всех точек зрения это — совершенно идиотский произвол местной власти.
— А Колчак тоже был членом этой следственной комиссии? — спросила Надя.
— Когда вызван был я, его не было, но, конечно, вполне возможно, что он появлялся там, когда не был занят по службе, — почему бы могли его не допустить? — раздумывая, сказал Калугин. — Ведь следствие касалось не его личных действий, хотя… «Мария» была затоплена по его приказу: он приказал это одному своему адъютанту, старшему лейтенанту, — опасался взрывов более страшных от детонации… Словом, я-то лично не видал Колчака, когда меня вызывали, но кто же мог запретить ему быть на допросе других. Опрошено было всего, говорят, человек триста — офицеров и матросов — работа большая. Исписали много бумаги.
— Ну, хорошо… А тебя о чем спрашивали? О чем следователь или другие? — полюбопытствовала Нюра.
— Показания свои, следователю какие я написал, я видел на столе перед адмиралом Яковлевым, но так как, — предполагаю это, — ему уже надоела версия — свои матросы взорвали «Марию», он в бумажку эту и не глядел даже. Он только спросил, какой институт я окончил и когда я был в крюйт-камере… Вообще из его вопросов, — а другой член комиссии, Крылов, задал мне всего один только вопрос, — я убедился, что мнение у них уже составилось и я им, в сущности, был уже не нужен. У них уже было решено, что и я и другие, кто был арестован, должны быть освобождены немедленно… Так мне и сказали: «Вы свободны!»
— А что же все-таки нашла эта комиссия? Какая причина взрыва? — захотел узнать теперь уже Алексей Фомич.
— Насколько я сам понял, — чей-то злой умысел, только не со стороны своих, а со стороны тех, кто с нами воюет… Версия о самовозгорании бездымного пороха отброшена комиссией, так я слышал; небрежность матросов тоже… Злой умысел врага, — вот что удалось мне слышать, но хорошо и то, что хоть с экипажа «Марии» снят навет. Как проник враг на военный корабль, — это строй какие хочешь догадки, но хоть нелепейшее обвинение своих же матросов теперь должно быть снято.
— Может быть, подводная лодка? — сказала Надя, по Калугин отмахнулся рукой.
— Нет, это отпало еще до приезда комиссии… А что касается поведения матросов при тушении пожара на «Марии», то оно, как теперь выясняется, было прямо геройским!.. Я ведь что же мог видеть сам лично, когда в самом начале катастрофы сброшен был тентом в море? А комиссия именно на это обратила внимание, сколько матросов пострадало во время борьбы их с огнем!.. По материалам этой комиссии картина получилась совершенно обратная: не то, как преступно и подло губили свой корабль матросы, а то, как они его отстоять пытались! Вели себя, как им полагается вести себя в бою с противником, а из них преступников хотели сделать!
— И что же все-таки, — перегрелся порох или вообще там какие-то химические процессы, как вы говорили, от чего и взрывы? — спросил Сыромолотов.
