Потом и некий муж по имени Памфил, — который принял затем монашеский постриг и был наречен именем Пахомий, весьма добродетельной жизни, один из самых знатных в городе, — сидевший за трапезой вместе с преподобным и имевший к нему большую веру, так же как и Герман, видел взоры святого, (обращенные на сидящих), и запало это Пахомию в сердце. И на следующий день пришел тот благочестивый муж к преподобному и, моля, пригласил его к себе на обед вместе с братией. И достойно почтив их, приступил потом наедине к блаженному и осторожно спросил: «Отче честный, не погнушайся меня, грешного, за просьбу мою, но поведай мне истину: видел я, как ты посмотрел на сидящих впереди бояр — и не один только раз, но и второй, и третий — и покачал головой, и прослезился; и потом уже ничего не вкушал». Святой же, запретив ему об этом рассказывать, поведал обо всем, как и Герману, ибо (видел, что) тот был верен ему, принимая поучение божественных речей с полным вниманием.
Об этом я слышал от учеников его, но захотел заново узнать обо всем достоверно — и расспросил того старца Пахомия. И он рассказал мне обо всем так же, как и ученики говорили. А я, узнав достоверно, так и записал.
Игумен же Зосима с братией ушел в монастырь свой на Соловки.
А через несколько лет пришли купцы по морю, и пристали к Соловецкому острову, и стали рассказывать блаженному, как пришел к Новгороду благоверный великий князь Иван Васильевич, самодержец всея Руси, со всеми своими братьями, и находящимися у него на службе царями и князьями татарскими, и со всеми силами, и, собрав на Великий Новгород неисчислимое войско, стал в Руссе. И, посоветовавшись с братьями, послал двух своих воевод на Шелонь. И встретили их новгородцы со многими силами, и дали сражение воеводам великого князя. И (те) разбили новгородцев; и захватили шестерых их старших бояр, и иных множество, — и привели к великому князю. Он же одних в Москву отослал, а других покарал, чтобы и прочие страшились. А шестерым боярам: Дмитрию Исакову, Губе Селезневу, Киприану Арзубьеву и иным трем — повелел отрубить головы. И ушел в Москву.
Прошло несколько лет, и снова пришел великий князь Иван в Великий Новгород для рассмотрения (жалоб) — и взял все сокровища, положенные с давних пор в великой церкви Святой Софии со времени великого князя Ярослава Владимировича и до его собственного самодержавного правления, и казны из всех городских церквей по улицам, и из боярских домов; и владыку Феофила в Москву свел, и всех именитых горожан с их женами и детьми; а ту вышеназванную боярыню Марфу с сыном ее Федором, с дочерьми и внуками, — этих отослал в Нижний Новгород.
И вспомнили те, кто был с ним (на пиру у боярыни Марфы), раба Божия игумена Зосиму, который видел в дому той боярыни Марфы видение за трапезой: сидят мужи за столом, а голов не имеют (которых и постигла такая кончина во время свое), и пророчество блаженного о запустении дома ее, когда отослала его от себя боярыня Марфа, — и не бывал в доме ее никто из наследников ее, даже и доныне, по пророчеству святого. Вот и все об этом; так и сбылось, как предсказал блаженный. Мы же к прежнему возвратимся.
Преподобный же игумен Зосима пребывал во многих трудах и воздержании, стремясь всегда иметь память о смерти и о Суде Божием и побуждая себя к плачу духовному. И сделал себе гроб, и поставил в клети при келии своей; и той же величины выкопал себе могилу в земле своими руками. И каждую ночь выходя из келии до того, как начинали бить к утрене, плакал о своей душе, словно над покойником, над гробом своим. Ибо написано: «Воздыхания и скорби от души взывают к Господу, и слезы страха Божия прилежно молят Господа».
И так прожил он все дни своей монашеской жизни в воздержании, ни на один день или час не желая отрешиться от трудов и от славословия Божия, но все силы истощил для Господа. И оставил живущим там инокам пример всех добродетелей.
