Утро в нашем семействе начинал отец. Он ежедневно ходил к ранней обедне, которую предпочитал поздней, а по праздникам ходил и к заутрене. Еще накануне с вечера он выпрашивал у матушки два медных пятака на свечку и на просвиру, причем матушка нередко говаривала:
— И на что тебе каждый день свечку брать! Раз-другой в неделю взял — и будет!
Замечание это, разумеется, полагало начало бурной домашней сцене, что, впрочем, не мешало ему повторяться и впредь в той же силе.
Возвращается отец около осьми часов, и в это же время начинает просыпаться весь дом. Со всех сторон слышатся вопли:
— Сашка! Анютка! где вы запропастѝлись? куда вас черт унес! — кричит матушка.
— Ариша! где моя кофта? — взывает сестра своей фрейлине.
— Марфа! долго ли же мне не мыться? — жалуется Коля.
— Ах, хамки проклятые! да убирайте же в зале! наслякощено, нахламощено. Где Конон? Чего смотрит? Степан где? Мы за чай, а они пыль столбом поднимать!
Поднимается беготня. Девушки снуют взад и вперед, обремененные кофтами, юбками, умывальниками и проч. По временам раздается грохот разбиваемой посуды.
— Бейте шибче! — слышится голос отца из кабинета, — что̀ разбили?
— Ничего, сударь!
— Как ничего! сказывайте, кто разбил? Что̀? — допрашивает матушка.
И так далее.
Наконец кой-как шум угомоняется. Семейство сбирается в зале около самовара. Сестра, еще не умытая, выходит к чаю в кофте нараспашку и в юбке. К чаю подают деревенские замороженные сливки, которые каким-то способом умеют оттаивать.
— Вот белый хлеб в Москве так хорош! — хвалит матушка, разрезывая пятикопеечный калач на кусочки, — только и кусается же! Что, каково нынче на дворе? — обращается она к прислуживающему лакею.
— Сегодня, кажется, еще лютее вчерашнего мороз.
— Ах, прах побери! всех кучеров переморозили. Что Алемпий? как?
— Гусиным жиром и уши, и нос, и щеки мазали. Очень уж шибко захватило.
— А он бы больше дрыхнул на козлах. Сидит да носом клюет. Нет чтобы снегом потереть лицо. Как мы сегодня к Урсиловым поедем, и не придумаю!
— Ах, маменька, непременно надо ехать! Я уж мазурку обещала! — настаивает сестра.
— Знаю, что надо… Этот там будет… предмет-то твой…
— Какой же это предмет… старик!
— Ну, что за старик! Кабы он… да я бы, кажется, обеими руками перекрестилась! А какая это Соловкина — халда: так вчера и вьется около
— Мне, маменька, какое платье сегодня готовить?
— А барежевое дѝконькое… нечего очень-то рядиться! Не бог знает какое «парѐ»* (paré), простой вечерок… Признаться сказать, скучненько-таки у Урсиловых. Ужинать-то дадут ли? Вон вчера у Соловкиных даже закуски не подали. Приехали домой голодные.
— По-моему, уж совсем лучше ужинать не подавать, чем намеднись у Голубовицких сосиски с кислой капустой!
— Что ж, сосиски, ежели они…
— Ну, нет! я и не притронулась. Да, чтоб не забыть; меня, маменька, вчера Обрящин спрашивал, можно ли ему к нам приехать? Я — позволила…
— Пускай ездит. Признаться сказать, не нравится мне твой Обрящин. Так, фардыбака. Ни наследственного, ни приобретенного, ничего у него нет. Ну, да для счета и он сойдет.
Начинают судачить вплотную. Перебирают по очереди всех знакомых и не обретают ни одного достойного. Наконец, отдавши долг темпераменту, расходятся по углам до часа.
В час или выезжают, или ожидают визитов. В последнем случае сестра выходит в гостиную, держа в одной руке французскую книжку, а в другой — ломоть черного хлеба (завтрака в нашем доме не полагается), и садится, поджавши ноги, на диван. Она слегка нащипывает себе щеки, чтобы они казались румяными.
Чу, кто-то приехал.
Входит Конон и возглашает:
— Петр Павлыч Обрящин!
Сестра поспешно прячет хлеб в ящик стола и оправляется.
— А! мсьё Обрящин! садитесь! Maman сейчас придет.
Обрящин — молодой человек, ничем особенно не выдающийся. Он тоже принадлежит к среднему дворянству, а состояние имеет очень умеренное. Но так как он служит в канцелярии московского главнокомандующего (так назывался нынешний генерал-губернатор), то это открывает ему доступ в семейные дома. Как на завидную партию никто на него не смотрит, но для счета, как говорит матушка, и он пользуется званием «жениха». Многие даже заискивают в нем, потому что он, в качестве чиновника канцелярии, имеет доступ на балы у главнокомандующего; а балы эти, в глазах дворян средней руки, представляются чем-то недосягаемым. Одет чистенько, танцует все танцы и крошечку болтает по-французски.
— Мсьё Обрящин! — восклицает, в свою очередь, матушка, появляясь в дверях, — вот обрадовали!
Начинается светский разговор.
— Не правда ли, как вчера у Соловкиных было приятно! — говорит матушка, — и какая эта Прасковья Михайловна милая! Как умеет занять гостей, оживить!
— Помилуйте! дает вечера, а в квартире повернуться негде! — отвечает Обрящин.
— Мы, приезжие, и все так живем. И рады бы попросторнее квартирку найти, да нет их. Но Верочка Соловкина — это очарование!
— Горбатое!
— Ах, какой вы критикан, сейчас заметите! Правда, что у нее как будто горбик, но зато личико, коса… ах, какая коса!
