Но ее смех не был омрачен подобной мыслью. Они ужинали вместе, и она казалась шелковисто-гладкой и по-домашнему уютной в привезенных им нарядах.
Проследив за его взглядом, она легким движением оправила юбку и сказала:
— Лучше бы ты не делал этого, Эндрю, честное слово.
— Это совсем не опасно, — беззаботно ответил он.
— Это очень опасно. Не глупи. Я вполне могу обойтись тем, что найдется здесь… пока ты все не устроишь.
— Почему бы тебе не носить собственные платья и украшения?
— Потому что не стоит из-за них выходить во Время и посещать мой дом, рискуя быть пойманным. А вдруг они совершат Изменение, пока ты там?
— Меня не поймают, — нерешительно начал Харлен и уверенно добавил: — Кроме того, мой наручный генератор окружает меня Полем биовремени, так что Изменение не может коснуться меня, понимаешь?
— Нет, не понимаю, — вздохнула Нойс. — Боюсь, что никогда не смогу усвоить эти премудрости.
— Да это же проще простого.
Харлен с увлечением принялся объяснять. Нойс внимательно слушала, но по выражению ее глаз никак нельзя было понять, действительно ли ее интересуют эти объяснения или же только забавляют.
Эти разговоры стали важнейшей частью жизни Харлена. Впервые он мог с кем-то побеседовать, обсудить свои дела, мысли, поступки. Она как бы стала частью его самого, его вторым «я», с непредсказуемым ходом мысли и неожиданными ответами. «Как странно, — думал Харлен, — сколько раз мне приходилось наблюдать такое социальное явление, как супружество, а самое важное всегда ускользало от меня. Ну разве мог я когда-либо вообразить, что к идиллии куда ближе не бурные вспышки страсти, а такие вот спокойные минуты вдвоем с любимой?»
Свернувшись клубочком в его объятиях, Нойс спросила:
— Как продвигается твоя математика?
— Хочешь взглянуть на нее?
— Не убеждай меня, что ты всегда носишь ее с собой.
— А почему бы нет? Поездки в капсулах отнимают много времени. Зачем терять его впустую?
Осторожно высвободив руку, Харлен достал из кармана маленький фильмоскоп, вставил в него пленку и с влюбленной улыбкой смотрел, как она подносит приборчик к своим глазам. Покачав головой, Нойс вернула фильмоскоп.
— В жизни не видела столько закорючек Как бы мне хотелось уметь читать на вашем Едином межвременном!
— Большинство этих «закорючек», как ты их называешь, — ответил Харлен, — вовсе не буквы Межвременного, а просто математические символы.
— Неужели ты их все понимаешь?
В ее глазах горело такое искреннее восхищение, что Харлену не хотелось разрушать ее иллюзии, но он был вынужден сознаться:
— К сожалению, не так хорошо, как хотелось бы. Но все же достаточно, чтобы понять главное.
Он подкинул фильмоскоп вверх, поймал его быстрым движением руки и положил на маленький столик Нойс следила за ним жадным взглядом, и внезапно Харлена осенило:
— Всемогущее Время! Ведь ты же не умеешь читать на Межвременном.
— Конечно, нет.
— Тогда здешняя библиотека для тебя все равно что не существует. Как я об этом не подумал? Тебе нужны пленки из 482-го.
— Нет-нет, — торопливо ответила Нойс. — Мне ничего не надо.
— Ты их получишь.
— Честное слово, я не хочу. Глупо рисковать ради…
— Ты их получишь! — решительно повторил Харлен.
В последний раз он стоял перед завесой Поля, отделяющего Вечность от дома Нойс в 482-м. Он твердо решил, что этот раз будет последним. Изменение должно было вот-вот наступить. Он скрыл это от Нойс, боясь причинить ей боль.
И все же он сравнительно легко решился на еще одну вылазку во Время. С одной стороны, это была чистая бравада, желание покрасоваться перед Нойс, принести ей книгофильмы, вырванные, так сказать, из львиной пасти, с другой — непреодолимое стремление еще раз «подпалить бороду испанскому королю», если только эта Первобытная поговорка была применима к гладко выбритому Финжу.
В какой-то степени сыграло роль и его желание еще раз окунуться в чарующую атмосферу обреченного дома. Он уже испытывал это чувство раньше, во время своих предыдущих вылазок Оно непрестанно преследовало его, пока он бродил по пустым комнатам, собирая одежду, безделушки, странные коробочки и непонятные инструменты с туалетного столика Нойс.
В доме царила зловещая тишина обреченной Реальности, и дело было не только в физическом отсутствии звуков. Харлен не мог предсказать, чем станет этот дом в новой Реальности. Дом мог превратиться в загородный коттедж или в многоэтажку где-нибудь в трущобах. Он мог вообще исчезнуть, и прекрасный парк, окружавший его сейчас, мог смениться заросшим пустырем. Он мог не претерпеть никаких изменений. В следующей Реальности в нем могла жить новая Нойс, ее Аналог (Харлен опасливо отгонял от себя эту мысль), и с таким же успехом могло случиться, что в нем будет жить кто-то другой.
Для Харлена дом уже был призраком, досрочным привидением, начавшим пугать людей еще до своей смерти. Этот дом много значил для него, и он жалел о его неизбежном конце и оплакивал его.
