— Но разве не стал он идеологом немецкого фашизма? И не говорите мне, что я смешиваю нацизм с немецкой культурой. Та борозда, которую распахал Освальд Шпенглер, очень удобна для прорастания нацистских идей: судьба, противостоящая причинности, общность крови, инстинкт мужчины-солдата, этика хищного зверя…
— О, вы знаток, — сказал д’Арильи.
— Кстати, наиболее интересное, что у него есть, — идею замкнутых, умирающих культур — Шпенглер заимствовал у Данилевского. Так что напрасно он считал себя Коперником истории.
— Данилевский? Не слышал такого имени.
— Данилевский писал о подобных вещах еще в прошлом веке.
— Я думал, вы физик, Дятлов, а вы, оказывается, философ.
— Я всю жизнь занимался проблемой будущего, — ответил Дятлов, — а это и физика, и философия. Шпенглер назвал дату смерти Европы — двухтысячный год. Меня интересуют другие сроки. Я хочу знать, что будет через тысячу лет. Более того, я хочу увидеть это собственными глазами. И я думаю, мое желание выполнимо.
— Вы, русские, большие оптимисты, — сказал д’Арильи.
— Это так. Нам, русским, только бы резать друг дружку поменьше.
Они стояли перед высоким угрюмым домом.
— Нам сюда. — Гектор толкнул тяжелую створку.
На лестнице было сумрачно. Пахло кошками. Сквозь пыльные окна с остатками витражей пробивался серый свет. Они поднялись на третий этаж и остановились у облупленной бурой двери, край которой был густо усыпан кнопками. Гектор долго изучал подписи под кнопками, потом нажал на одну четыре раза. Никто не открывал.
Гектор помешкал и нажал еще раз. В недрах квартиры что-то пискнуло, дверь дрогнула и отворилась. Седая полная дама в халате с красными драконами молча смотрела на них.
— Мы к Николаю Ивановичу, — робко сказал Гектор.
Дама посторонилась. Гектор и Пьер вошли в пропахший керосином и капустой полумрак Пока они искали дорогу в темных закоулках, Пьер дважды стукнулся о сундуки, запутался в сыром белье и сбил плечом велосипедную раму. Жилье Николая Ивановича — узкая, непомерно длинная комната с высоченным потолком — оказалось в конце сложной сети коридоров. Бритый человек в круглых железных очках сидел у единственного окна за столом, рабочим и обеденным одновременно. На углу его стыл стакан бледного чая. Меж грудами книг и стопками исписанных листков голубоватой бумаги выглядывали кусок затвердевшего сыра, банка с остатками варенья, плетеная тарелочка с растерзанным хлебом. Хозяин близоруко сощурился, протягивая мягкую, сильную руку.
— Вот, пишу книгу о справедливой мировой экономике. Из ЦК-то меня турнули.
— За что?
— Говорят — правый уклон.
— Ничего не понимаю в политике.
— Нечего там понимать. Надо быть честным человеком. И верить в высшую справедливость.
— Верить?
— Разумеется, дорогой друг. Только так. Верить! Зачем пожаловали?
Выслушав историю Пьера, Николай Иванович задумался. Гектор и Пьер сидели на шатких стульях, а хозяин, стоя у стола, рассеянно ворошил бумаги. За стеной бренчала гитара и плакал ребенок. «Несчастье ты мое», — явственно произнес высокий женский голос. Грохнули в дверь, раздался зловещий крик: «К телефону!».
Пьер вздрогнул.
— Простите, — сказал Николай Иванович, выходя.
Вернувшись через пять минут, он сконфуженно объяснил:
— Домоуправ. Просит, чудак, чтобы я жильцам лекцию прочитал. О международном положении. — Он сокрушенно махнул рукой, забарабанил по столу. Потом воскликнул: — Что ж это я! Сейчас чай поставлю. Вот у меня и повидло…
— Нет, нет, спасибо. Мы только что из чайханы, — сказал Гектор.
— Вот как? — пробормотал Николай Иванович. — Ну а Харилай? Харилай что вам сказал?
— Он предлагает собрать Всемирный Совет.
— И правильно! — обрадовался Николай Иванович. — Вот и я так считаю. А вы, вы-то сами как думаете, голубчик?
Когда за спиной отгремели цепочки и засовы, Пьер спросил:
— А в этой квартире, собственно, во что играют? Я не уловил действия.
— Ну как же, действия сколько угодно. Там, за стенкой, где плакал ребенок, как раз пишется левой рукой письмо про Николая Ивановича. Письмо это дает начало динамичному авантюрно-сказочному сюжету: какой-то злодей насылает на Николая Ивановича черную птицу, кажется, ворона. И этот ворон уносит его в мрачное подземелье замка Иф, который стоит не на острове, а на известной в истории площади… Позвольте, как ее? Ледянка? Лунянка? Нет, кажется, Лубянка. И там, в подвале, его забивают до смерти. Или это уже из другой игры? Простите, Пьер, я забыл.
— Да, всего не упомнишь, — согласился Пьер.
Утром явился связной от соседей справа и сказал Дятлову, что они отходят на юг и через десять-пятнадцать минут с их стороны надо ждать немецкие танки.
— Мы перехватили радиограмму бошей: они собираются отрезать нас от Дрома. Речь шла о десанте.
— Похоже, только мы мешаем немцам замкнуть кольцо, — сказал Дятлов Декуру, когда связной ушел. — Пройдите по траншеям, Жак. Поговорите с ребятами. Сейчас будет… Да что там, сами знаете.
Декур исчез.
— Базиль, — сказал вдруг Пьер, — что вы тогда говорили про будущее?
— Тебе не хотелось бы слетать на тысячу лет вперед, малыш? В гости?
— Сказки, Базиль.
