— Мадам Тибо погибла в первый же день, когда боши вошли в город. — Говоривший оказался сутуловатым стариком. Правый пустой рукав серого пиджака приколот булавкой к карману. В левой руке сигарета. — Вы разрешите? — Он потянулся к тлеющей сигарете Пьера, прикурил. — Она ваша родственница?
— Да нет.
«Почему он ничего не сказал о ребенке?» — лихорадочно соображал Пьер, глядя в прищуренные от дыма глаза старика.
— Вот и я смотрю, откуда бы у мадам Тибо взялся такой молодой родственник. Ведь она вообще осталась одна, когда ее дочь ушла к русскому пленному. Он тут появлялся недавно, хотел отдать ей ребенка — их дочь, как он сказал. Но старуха взвилась! Знать, говорит, ничего не хочу. Пусть, говорит, Колет сама придет да на коленях у меня прощения просит, тогда, говорит, подумаю.
— Ну потом-то взяла, наверное? — Голос Пьера неестественно зазвенел. — Внучка ведь.
— Плохо вы знали старуху Тибо, молодой человек. Если она что сказала, то как отрезала. Муж ее покойный, Жан Тибо, говаривал…
— И что же он, этот русский, так и ушел с ребенком?
— Жена нашего кюре взяла девочку к себе. Уж так русский ее благодарил, так благодарил.
— И где она сейчас? У кюре?
— Кюре расстреляли. А девочка осталась у его жены, мадам Бетанкур. Утром я их видел. Нас всего-то здесь осталось человек тридцать. В доме кюре сохранился радиоприемник. Мы слушаем. Американцы уже в Монтелимаре. Через день-два будут здесь.
— Извините, вы не покажете мне, где дом кюре?
— Покажу и провожу, молодой человек. Так вас, стало быть, интересует не старуха Тибо, а ее внучка? Что? Вы не расположены говорить. Напрасно. Сейчас-то как раз нужно говорить. Как можно больше. Мы столько лет молчали, знаете, или говорили шепотом. Я устал молчать, молодой человек. Хочется кричать о том, что было. Здесь, в Балансе. Здесь, во Франции. Здесь, в этом мире. Когда кричишь, начинает казаться, что это не страшно. Не так страшно, как когда молчишь. Или когда шепчешь. Мы и говорим, наверное, чтобы отогнать страх. А храбрецы молчат. Вы храбрец, мсье.
Увидев стройную, тонконогую женщину лет сорока, пеленавшую ребенка, Пьер понял, что забирать Бланш — безумие. Но и оставить дочь Базиля он не мог. И Пьер остался. Три года он прожил рядом с мадам Бетанкур и Бланш, помогая им, чем мог, а когда в 1947 году вдова кюре скончалась от сердечного приступа, уехал с девочкой в Париж, поступать в университет. В Веркоре осталась его юность, его боль и две дорогие ему могилы — Василия Дятлова и Люс Бетанкур.
Мяч в последний раз стукнулся о машину и отскочил в кусты. Харилай в черной судейской фуфайке достал свисток и трижды озабоченно свистнул.
— Продолжаем заседание!
Пока члены Совета гоняли мяч, Пьер скромно стоял на краю поляны. Был теплый день. Хорошо, Кубилай пошел на уступки: отменил шарф и очки. Правда, тут же сунул Пьеру холщовую торбу с загадочной надписью «Жорж, ты заблуждаешься!» на одной стороне и не менее таинственной «Боб, ты дал маху!» — на другой.
— Цукерторт, на кого вы похожи! Заправьте футболку, — сказал Харилай и, встав на широкий пень, призвал собравшихся к энергичному и деловому обсуждению проблемы.
Истерический выкрик прервал председателя. Какая-то женщина бросилась к Пьеру.
— Долой! Долой фальшивую радость! Долой проклятые игры! Долой режиссеров! Судью на мыло!
Она сорвала с головы парик Потом еще один. Еще. «Сколько их у нее?» — изумился Пьер. Два крепких молодца подхватили кричавшую под руки. В одно мгновение они скрылись за деревьями.
— Талантливо сыгран стихийный протест, не правда ли? — спросил очутившийся рядом Гектор.
— Боже мой! — прошептал Пьер. — Она играла?
— Конечно. Такова ее роль.
— А эти, которые ее увели?
— У них своя роль, — терпеливо разъяснил Гектор.
Председатель снова овладел вниманием собрания.
— Итак, я предлагаю высказаться главному техническому эксперту инженеру Калимаху.
— Тот факт, — решительно заговорил Калимах, — что этот аппарат сработал, находится в вопиющем противоречии с наукой. — Инженер обернулся к Пьеру. — Сей сундук на гусеничном ходу мог закинуть вас черт знает куда, мог разрезать пополам — половину бросить в двадцать третий век, а другую — в двадцать седьмой. Он мог растащить вас на атомы — на каждую секунду по одному. Вы, дорогой мой, вытянули единственный шанс из миллиарда.
Пьер виновато улыбнулся.
— Вы сами это построили? — Инженер небрежно кивнул на машину.
— Не совсем, — сказал Пьер. — Это длинная история. Идею машины выносил один человек. Василий Дятлов. Но построить ее он не успел. Дятлов погиб. Перед смертью он передал мне свои записи. Потом я с двумя друзьями… — Он замялся.
— Расскажите подробно, — потребовал председатель, — это интересно.
Как быстро Париж стал прежним, довоенным Парижем! Только чуть сосредоточенней.
Только куда голоднее — двести граммов хлеба в день. Из них половину он отдавал Бланш. Но без Шалона и дю Нуи было бы совсем тяжко. Когда после занятий он забегал за девочкой и вел ее в Люксембургский сад, увалень Шалон встречал их — случайно, конечно, как он всегда подчеркивал, — либо у входа, либо на главной аллее и тащил за собой, бормоча:
