— Я не помню… я вообще того вечера не помню.
— У вас печальное вино… вы всегда, когда напьетесь, разочарованно философствуете?
— Я философствую одинаково, когда пью и когда не пью. А теперь я пью нарочно.
— А потом совсем не будете пить, когда исправитесь? сделаетесь вегетарианцем, может быть?
— Зачем же? Не считаю этого необходимым, буду пить и есть, как все.
— Как все! это ужасно, Лаврик, — в том-то и заключается наша прелесть, что мы — не как все… Мы все стремимся выйти из этого, а вы говорите как все!
— Я не знаю… я стремлюсь только выбраться из той ямы, куда залез… это моя задача.
— И вы стремитесь к этому, залезая как можно глубже в ту же яму?
— Да… я хочу, как Дант… пролезть через шар и выйти по ту сторону.
— А вы не находите, Лаврик, что это претенциозно? можно подумать, что вы прошли и ад, и чистилище.
— У всякого поступка есть свой ад и свое чистилище… Но, может быть, я действительно слишком хватил… ну, скажу так — я похож на мальчика из кондитерской, которому на первых порах позволяют есть сладкого сколько угодно, для того, чтобы, объевшись, он потом не воровал, и не придавал пирожным значения высшего человеческого счастья.
— Ну, и что же? вы еще не объелись?
— Нет еще… но почти что… Я яснее вижу значение подобных вещей.
— С кем вы теперь водитесь, Лаврик?
— Я же вам представил моих товарищей… и другие в таком же роде…
— Но, по-моему, они довольно тупые… почему же вы поумнели?
— Не знаю… может, оттого и поумнел, что они глупые… по-моему, самого распутного человека можно сделать добродетельным, поселив его на неделю в публичном доме.
Елена Александровна вспыхнула и сказала запальчиво:
— Знаете что, Лаврик, вы невообразимо погрубели — и еще вот что я вам скажу: помимо того, что наши рассуждения очень скучны, они крайне ординарны.
— Может быть… Я думаю, что они справедливы, а ординарны ли они — не все ли равно?
— Вы будто совсем не наш, ну, вы понимаете, что я хочу сказать? У вас исчез всякий полет, вся поэзия… вы потеряли всякую идеальность, вы стали циником каким-то!
— Я еще ничем не стал, а становлюсь, или, лучше сказать, — стараюсь стать тем, чем быть считаю нужным.
— Как это скучно! — заключила Лелечка, но в голосе ее слышалась не скука, а раздражение и обида.
Зоя Михайловна, остановив ручкой читавшего вслух Царевского, произнесла:
— Я сегодня невнимательна… довольно, милый!
— У вас мысли заняты чем-нибудь другим. Вы думаете, что вот вам скоро нужно будет ехать.
— Что же об этом думать? Это так обыкновенно… такая моя судьба… сегодня — здесь, завтра — там… то Париж, то Америка, то Италия… но все-таки я считаю, что живу в Петербурге.
— А я так не могу, не хочу думать о вашем отъезде… я себе не представляю, как я буду тут жить без вас! — Зачем же вам жить без меня… мы будем жить всегда вместе.
— Но ведь вы знаете, что я уехать не могу… т. е. мог бы!.. но это бы повлекло за собой слишком большие перевороты.
— Этого совсем и не нужно делать… вы меня не поняли… Я хотела сказать, что как бы далеко мы друг от друга ни находились, мы будем всегда неразрывно вместе… потому что мы любим.
— Конечно, конечно… но мне просто будет не хватать ваших глаз, ваших рук… мне кажется, когда я к вам прикасаюсь, в меня вливается какая-то уверенность, какая-то прекрасная гармоничность.
Зоя Михайловна обняла его и сказала, слегка улыбнувшись:
— Дитя… Это потому, что вы — слишком ребенок. Раз вы уверены в моей любви (а ведь вы в ней уверены?), то не слаще ли, не сильнее ли вас будет утешать сознание, что, находясь во Флоренции, я буду любить вас, помнить о вас, помогать вам?
— Вы правы, как всегда, но вас самих не будет от меня отнимать ваше искусство и вообще искусство, которое вы так любите, так понимаете?
— Не больше, чем здесь.
— А теперь вы едете во Флоренцию прямо?
— Прямо.
— Ведь вы в сущности вольная птица, куда захотите, туда и едете!
— Положим, я уж не такая вольная птица… да и потом я всегда знаю, куда я хочу ехать, и мои желания всецело зависят от моей воли.
— Боже мой! Как вы хорошо это сказали! Если б и я умел поступать так же.
— Это так и будет… я уверена в этом.
— Обнимите меня еще раз… поцелуйте меня, чтобы вернее, крепче передалась та ясность и уверенность, которой мне так недостает!
Зоя Михайловна нежно и серьезно прижала его к своей груди и потом поцеловала, долго не отнимая губ и не закрывая глаз, между тем как Леонид Львович, закрывши глаза, прильнул к ней ласково и беспомощно, как теленок.
Наконец она оторвалась и, слегка оттолкнув Царевского, произнесла, будто про себя:
— Я очень боюсь.
— Чего? — еле слышно спросил Леонид Львович.
— Чего? Что я передала вам совсем не то, что вам нужно… а того дать я вам не могу.
— Вы мне можете дать вашу уверенность, то, что вы всегда знаете, что вам нужно делать.
Зоя Михайловна долго смотрела задумчиво и наконец тихо начала:
— Уверенность… да, я знаю, куда мне ехать: в Париж или во Флоренцию… я могу распределить свой день, я умею дать должную интонацию и жест в роли без ошибки, я имею определенный вкус в искусстве, я люблю все достойное любви и в старом, и в новом, но разве этого достаточно?
