— Очень мало. Я именно потому и злюсь на эти неприятности, что как бы они ни были в сущности незначительны, они все-таки берут силы, необходимые для настоящих испытаний.
— Может быть, причина этой неожиданной философии заключается именно в том, что вы расстроены?
— Может быть, но не думаю. По-моему, я говорю справедливо.
— Я не могу видеть, чтоб вы даже так страдали… теперь я понимаю, как я была не права… в сущности, все это такой вздор, или нет, не вздор, но так внешне, так мало имеет влияния на нашу настоящую жизнь, что нужно очень сидеть самой в этом вздоре, чтобы указывать какие-то выходы в этом отношении другим людям. Теперь единственное мое желание, чтобы все стало по-прежнему, когда вы считали себя счастливым.
Помолчав, она спросила:
— Ваш племянник продолжает жить с вами?
— Считается, что он живет на этой же квартире, но его почти никогда нет, и последнюю неделю он даже не ночевал дома.
— Он придет… он придет… все будет даже лучше прежнего… он вернется, я так хочу.
Как будто в подтверждение слов Правды Львовны в передней раздался звонок. Оба разговаривавшие замолчали и остались на своих местах, покуда не раздался второй звонок, легкий стук отворяемой двери, и на пороге гостиной показался Лаврик в шляпе и с пальто на руках.
Остановившись на пороге, он тоже молчал. Наконец, видя, что к нему никто не обращается с речью, тихо произнес:
— Я очень виноват, Орест Германович…
Поспешно, будто желая не дать договорить, старший Пекарский ответил: «Да, Лаврик, я уже начинал беспокоиться… хотел подавать объявление в полицию. Нельзя же так пропадать, не предупредивши».
Но спокойный и веселый тон ему не удавался, и он тоже как-то пресекся.
— Я очень виноват, Орест Германович… — настойчиво повторил Лаврик.
На этот раз дядя ничего не ответил, так что Лаврик, не двигаясь от двери, повторил еще третий раз:
— Я очень виноват, Орест Германович, но уверяю вас, я стал совсем другой…
— Я вам верю, но месяц тому назад вы тоже делались совсем другой.
— Вы оба говорите совсем не то, что нужно… т. е. вы говорите то, что нужно, но не так, как следует… Раз вы сделались другим, не напоминайте о том, что вы были виноваты, Лаврик, а вы, Орест Германович, проще верьте… если ж вы ему по молодости лет не верите, то верьте мне. Я вам за него ручаюсь.
— Вы? — спросил удивленно Лаврик, все еще не двигаясь с места.
— Да, я, я! не смотрите на меня так, будто мы с луны свалились… теперь что же скрывать? признаюсь — я вас не очень-то долюбливала… я ошибалась. Теперь, может быть, вы изменились к лучшему, а если не изменились, то изменитесь, потому что об этом позабочусь я… не забудьте, что я за вас ручаюсь, а я на ветер говорить не люблю… Раз я за что берусь, то и сделаю… и я вас сохраню.
— Вы делаете это опять-таки из любви к Оресту Германовичу?
С совершенно неожиданным для себя самое жаром Ираида Львовна воскликнула:
— Искоренить, сейчас же искоренить всякий гонор и самолюбие! место ли им здесь? и вам ли об этом говорить? и потом, если хотите, я это делаю также и для вас. Не стойте, как пень, и раз вы изменились, то и поступайте как измененный человек: идите к Оресту Германовичу, поцелуйтесь с ним и скажите как следует то же самое, что вы бормотали со своего порога…
Она взяла Лаврика за руку и подвела к хозяину, остававшемуся на прежнем месте, и с видимым удовольствием наблюдала, как Лаврик, поцеловавшись, снова повторил:
— Я очень виноват, Орест Германович, но я стал совсем другой.
Но теперь он это говорил, уже почти счастливо улыбаясь, как выздоравливающий.
— Ну, и слава Богу! не будем больше говорить об этом, — ответил Орест Германович, тоже как-то посветлев.
— Я теперь пойду… дел еще много, а мне в вашем Петербурге сидеть не очень хочется.
Когда Пекарский вышел провожать Ираиду Львовну, он тихо спросил:
— Вы ручались за Лаврика, Ираида Львовна, а кто же будет за меня порукой?
— За себя уж ручайтесь вы сами перед Господом Богом… я тут ни при чем.
