Только представлю себе той ночи печальнейший образ, Той, что в Риме была ночью последней моей,Только лишь вспомню, как я со всем дорогим расставался, Даже сейчас у меня капают слезы из глаз.День приближался уже, в который Цезарь назначил Мне за последний предел милой Авсонии плыть.Чтоб изготовиться в путь, ни сил, ни часов не хватало; Все отупело во мне, закоченела душа…Я помертвел, как тот, кто, молнией Зевса сраженный, Жив, но не знает и сам, жив он еще или мертв…Плакала горше, чем я, жена, меня обнимая, Ливнем слезы лились по неповинным щекам…Всюду, куда ни взгляни, раздавались рыданья и стоны, Будто бы дом голосил на погребенье моем…Если великий пример применим к ничтожному делу — Троя такою была в день разрушенья ее.Но и людей и собак голоса понемногу притихли, И уж луна в небесах ночи коней погнала.Я поглядел на нее, а потом и на тот Капитолий, Чья не на пользу стена с домом сомкнулась моим.«Вышние силы! – сказал я, – чья в этих палатах обитель… Вы, с кем я расстаюсь, – вам поклоненье мое!Пусть я поздно берусь за щит, когда уже ранен, — Все же изгнанья позор, боги, снимите с меня!Сыну небес, я молю, скажите, что впал я в ошибку, Чтобы вину он мою за преступленье не счел.То, что ведомо вам, пусть услышит меня покаравший: Умилосердится он – горе смогу я избыть».Так я всевышних молил; жена молила их дольше, Горьких рыданий ее всхлипы мешали словам.К Ларам невнявшим она, распустив волоса, припадала, Губы касались, дрожа, стывшей алтарной золы…А торопливая ночь не давала времени медлить: Вниз от вершины небес нимфа аркадская шла…Сколько я раз говорил поспешавшим: «К чему торопиться? Вдумайтесь только: куда нам и откуда спешить?»Сколько я раз себе лгал, что вот уже твердо назначен Благоприятнейший час для отправления в путь!Трижды ступил на порог я и трижды вернулся, – казалось, Ноги в согласье с душой медлили сами идти.Сколько я раз, простившись, опять разговаривал долго, И уж совсем уходя, снова своих целовал!Дав порученье, его повторял; желал обмануться, В каждом предмете хотел видеть возврата залог.И наконец: «Что спешить? – говорю. – Я в Скифию выслан, Должен покинуть я Рим – медля, я прав, и вдвойне!Я от супруги живой живым отторгаюсь навеки, Дом оставляю и всех близких своих и друзей…Можно еще их обнять – хоть раз! быть может, последний: Я упустить не хочу мне остающийся час».Медлить больше нельзя. Прерываю речь на полслове; Всех, кто так дорог душе, долго в объятьях держу.А между тем, как еще мы прощались и плакали, в небе, Мне роковая звезда, ярко денница зажглась.Словно я надвое рвусь, словно часть себя покидаю, Словно бы кто обрубил бедное тело мое!Метий мучился так, когда ему за измену Кони мстили, стремя в разные стороны бег.Стоны и вопли меж тем моих раздаются домашних, И в обнаженную грудь руки печальные бьют.Вот и супруга, вися на плечах уходящего, слезы Перемешала свои с горечью слез, говоря«Нет, не отнимут тебя! Мы вместе отправимся, вместе! Я за тобою пойду ссыльного ссыльной женой…С родины гонит тебя разгневанный Цезарь, меня же Гонит любовь, и любовь – Цезарем будет моим!»Были попытки ее повторением прежних попыток, И покорилась едва мысли о пользе она.Вышел я так, что, казалось, меня хоронить выносили: Грязен, растрепан я был, волос небритый торчал.Мне говорили потом, что, света не взвидя от горя, Полуживая, в тот миг рухнула на пол жена.А как очнулась она, с волосами, покрытыми пылью, В чувства придя наконец, с плит ледяных поднялась,Стала рыдать о себе, о своих опустевших Пенатах, Был, что ни миг, на устах силою отнятый муж…Смерти хотела она, ожидала от смерти покоя, Но удержалась, решив жизнь продолжать для меня.Пусть живет для меня, раз так уже судьбы судили, Пусть мне силы крепит верной помогой своей.(Пер. С. Шервинского)
