Чем носовитей — тем красовитей.
* * *
Импотентный вальс.
* * *
Сказал железобетонным голосом.
* * *
С виду тигр, а душой — котенок.
* * *
Талдычить (талдонить).
* * *
Сирень цветет,
Ветка клонится,
Парень с девушкой живет,
Хочет познакомиться.
* * *
Грех — не беда, молва нехороша.
* * *
По человечеству надо судить.
* * *
Сижу плакучей ивою.
* * *
Не хотела бы плясать,
Да дома нечего кусать!
* * *
Как в сказке: чем дальше — тем страшней!
* * *
Пусть кается тот, у кого совесть нечиста.
* * *
Запрягать лошадь с хвоста.
* * *
Его совесть — снега белей.
* * *
Мать-одноночка.
* * *
Иннационалы (вместо инициалы).
* * *
В петельку проигрался.
* * *
Желудок есть центр человеческой организмы.
* * *
Всякое дыхание любит чихание.
* * *
А вы не думайте — и полегчает.
* * *
Как в дуб врезался.
* * *
Унасекомил.
* * *
Однова живем.
* * *
Колбасная эмиграция.
* * *
Дискомфортная информация.
* * *
Не залупайся! (то есть не спорь с начальством).
Пожилая полная гардеробщица в глазном институте говорит мне:
— А помните, как вы в первый раз к нам пришли, выпивши крепенько. Шумели еще тогда — Евдокия Георгиевна вас записывать не хотела, так вы ругались, грозили всем... Завхоза еще нашего за грудки взяли.
Я смотрю на нее удивленно.
— Конечно, вам теперь неудобно, — понимающе говорит она. — Человек вы культурный, и такое дело вспоминать не хочется...
Лицо мое выражает крайнее изумление.
— А может быть, это и не вы, — вдруг говорит она, простодушно улыбаясь.
Вообще, меня частенько за кого-нибудь принимают, чаще всего обвиняя в неблаговидных поступках.
В жаркий июльский полдень захожу в магазинчик «Соки — воды». И прошу:
— Попить чего-нибудь, холодненького...
— Похолоднее? — переспрашивает продавщица, зачем-то заглядывая под прилавок. — Пивка разве.
Она открывает бутылку и, налив стакан, я пью. Пива я не любитель, а это оказывается кисловатым и к тому же вовсе не холодным. И я чувствую, что бутылку мне не осилить.
Оглядываюсь. Шагах в трех от меня пьет газированную воду здоровенный, мрачного вида мужчина. Как только он ставит стакан на прилавок, я протягиваю руку с бутылкой:
— Разрешите?
И, не дожидаясь согласия, наливаю пиво ему в стакан.
— Ну, зачем же, а? — гудит он, глядя на меня в недоумении. И, помедлив, с видимой неохотой, быть может лишь из вежливости, берет стакан.
— Всё, всё должны допить! — поставив перед ним бутылку с остатками пива, заявляю я и отправляюсь домой.
И только в квартире меня вдруг осеняет: «А за пиво-то я не уплатил!» Взволнованный, поспешно возвращаюсь в магазин.
— Я забыл... Извините, пожалуйста...
— Ничего, ничего — успокаивает меня продавщица, — ваш товарищ за все уплатил. Он, правда, был недоволен, пиво, что ли, ему не понравилось. Но ведь вы пили и не жаловались...
Сейчас он доцент, с именем, работает над докторской и нередко печатается в «Вопросах истории».
В разговорах общителен, смел и откровенен. Любимый его конек: изобличение и полное изничтожение ошибок и преступлений прошлого, причем в свидетельство своей принципиальности охотно и с удовольствием вспоминает, что, когда Сталин умер, он-де, — двадцати трех лет от роду, — как ребенок прыгал в кровати от радости.
Он столько раз уже рассказывал, что и тогда все понимал и в те дни прыгал от радости, что и сам в это искренне уверовал.
А в квартире на антресолях, заброшенный и давно позабытый, пылится дневник — толстая пожелтелая тетрадь — с его же собственноручной записью того времени:
«...Весь день передают траурную музыку. Нахожусь в какойто совершенной, абсолютной прострации. Все валится из рук, и мысли мучают днем и ночью одни и те же, неотступные, страшные: «Что же теперь, а?.. Лишь бы все было так, как при НЕМ...»
Зыбка человеческая память, зыбка и обманчива...
В Центральном военном госпитале им. Мандрыки в Серебряном переулке находился на лечении отставной генерал-лейтенант, некто Орлов — небольшой, полный человек с пухлыми румяными щеками и солидным брюшком.
В терапевтическом отделении госпиталя нас было человек сорок, и Орлов был для всех нас авторитетом. Даже Ишутин, Герой Советского Союза, полковник, имевший более двадцати ранений и прежде времени ушедший в отставку и откровенно презиравший всех штабников и интендантов, уважал его.
Между тем Орлов был вовсе не боевой генерал, а работник военной юстиции. В свое время он якобы занимал весьма ответственные посты в органах армейской прокуратуры, года же с 1953-го ушел в отставку в чине генерала юстиции.
Невысокого роста пухлый блондин, он был корректен, мягок и добродушен, и трудно было представить его в должности прокурора, поверить, что такой человек мог быть обвинителем, ему больше подходило быть адвокатом.
Орлов был очень внимателен к людям, охотно давал советы, и все мы почитали его.
