На конверте:
1978. А. С. СУВОРИНУ
15 апреля 1897 г. Мелихово.
15 апр.
Я уже дома и оба Ваши письма получил своевременно. Всё обстоит благополучно, самочувствие у меня великолепное и, если бы не надзор за мной и не ветер, который дует уже третий день, то было бы совсем хорошо. Мои бациллы поуспокоились, по-видимому, и дают себя знать только по утрам, когда я кашляю, а больше ничего.
Миша убедительно просит, чтобы Вы прислали ему его водевиль «Ваза» *. Он теперь у меня, стало быть, адресуйте «Вазу» в Лопасню. Говорит, что экземпляр, имеющийся у Вас, это единственный.
Когда Вы уезжаете за границу? Застану ли я Вас в Петербурге, если приеду в первых числах мая? Если не застану, то не поеду, подожду до осени.
В 17 верстах от меня есть небольшой театр, освещаемый электричеством. Это в Покровском-Мещерском. Сюда 4-го июня соберутся доктора со всей губернии, около 100 человек *, не считая членов их семейств. Я, ввиду электричества, решил поставить «Ганнеле»: пьеса совсем подходящая для публики, которая на 1/8 будет состоять из психиатров и на 1/2 из добрых чувствительных людей. В клиниках была у меня Озерова, и я попросил ее сыграть 4-го июня Ганнеле. Она тотчас же согласилась *, но как великая артистка не замедлила поставить непременное условие: чтобы играла музыка М. М. Иванова, к которой она привыкла. Придется обратиться к другой актрисе, менее великой, так как возиться с музыкой совсем неохота. Вот что: не сохранились ли у Вас какие-нибудь бутафорские вещи, которые Вы могли бы одолжить мне для спектакля? Например, одеяния и крылья ангелов… Это всё стоит не дорого, но среди моих знакомых на 50 верст нет ни одного человека, который сумел бы скроить и слепить эти штуки, а в готовом виде они нигде не продаются.
Поздравляю Вас, Анну Ивановну, Настю и Борю с праздником и желаю всех благ.
1979. М. О. МЕНЬШИКОВУ
16 апреля 1897 г. Мелихово.
16 апр.
Дорогой Михаил Осипович, у меня немножко подгуляли легкие *. 20-го марта я поехал в Петербург, но на пути у меня началось кровохарканье, пришлось задержаться в Москве и лечь в клиники на две недели. Доктора определили у меня верхушечный процесс и запретили мне почти всё интересное.
Лидии Ивановне и Яше передайте мой сердечный привет и благодарность. Я дорого ценю их внимание и дружеское участие.
Сегодня голова болит. Испорчен день, а погода прекрасная, в саду шумно. Гости, игра на рояле, смех *— это внутри дома, а снаружи скворцы.
Из «Мужиков» цензура выхватила порядочный кусок *.
Спасибо Вам большое. Крепко жму руку и желаю счастья. Сестра шлет Вам поклон.
Нет худа без добра. В клинике был у меня Лев Николаевич *, с которым вели мы преинтересный разговор, преинтересный для меня, потому что я больше слушал, чем говорил. Говорили о бессмертии *. Он признает бессмертие в кантовском вкусе; полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цели которого для нас составляют тайну. Мне же это начало или сила представляется в виде бесформенной студенистой массы; мое я — моя индивидуальность, мое сознание сольются с этой массой — такое бессмертие мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивляется, что я не понимаю.
Отчего до сих пор не вышла Ваша книга *? В клинике у меня был И. Л. Щеглов *. Он стал лучше, точно выздоравливает. Переезжает в Петербург.
1980. А. И. ЭРТЕЛЮ
17 апреля 1897 г. Мелихово.
Лопасня, Москов. губ. 97 17/IV.
Милый друг Александр Иванович, я теперь дома. До праздника недели две я лежал в клинике Остроумова, кровохаркал; доктора определили верхушечный процесс в легких. Самочувствие у меня великолепное, ничего не болит, ничто не беспокоит внутри, но доктора запретили мне vinum, движения, разговоры, приказали много есть, запретили практику — и мне как будто скучно.
О народном театре ничего не слышно. На съезде говорили о нем глухо и неинтересно *, а кружок, взявшийся писать устав и начинать дело, по-видимому, немножко охладел. Это, должно быть, благодаря весне. Из кружка видел одного только Гольцева, но не успел поговорить с ним о театре.
