Вы собирались ко мне во вторник, а телеграмма Ваша* пришла в среду утром. Полагая, что Вас уже нет в Москве, я не телеграфировал Вам, а стал поджидать письма от В. А. Гольцева*, которое Вы обещали мне в Вашей телеграмме и которого я, кстати сказать, еще не получил.
От всей души благодарю Вас за приглашение и вообще за Ваше письмо*. Я непременно пришлю рассказ для «Cosmopolis’а»*, но — когда? Право, не знаю. В последнее время я считаюсь больным, врачи предписали мне праздность — и я стараюсь следовать этому предписанию, стараюсь не писать. Мне гораздо лучше, чем было в марте, но всё же в смысле здоровья будущее мое неопределенно, и потому не могу пообещать Вам ничего определенного. Прошу Вас подождать до осени. Если же случится, в течение лета напишу рассказ, то я не замедлю прислать его Вам. Рассказ, по всей вероятности, не превысит полулиста. Пишу я вообще мало, компактно (не более 10 листов в год — при счастливых условиях, обыкновенно же не более 5–7), и потому volens-nolens приходится брать подороже.
Позвольте пожелать Вам всего хорошего. Если будете писать мне еще раз, то кстати напишите, кто такой г. Ортманс, издатель «Cosmopolis’а»*, т. е. идейный он человек или просто так? «Cosmopolis» может иметь успех в России, но небольшой в первые годы. Чем солиднее, серьезнее, литературнее поведете это дело, тем лучше и, признаюсь, я рад, что Вы ученый. В руках Сигмы русский отдел не имел бы никакого успеха ни у публики, ни у литераторов, у Вас же он пойдет, только придется потерпеть и не смущаться, когда Вас будут упрекать, что журнал скучен, сух и т. п., и если г. Ортманс идейный человек, а не просто издатель, то в течение 4–5 лет «Cosmopolis» станет крепко на ноги.
Еще раз желаю Вам успеха и всего хорошего и еще раз благодарю.
1982. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)
21 апреля 1897 г. Мелихово.
Жан со Студеной горы! Для меня Ваш приезд будет удобен во всякое время* дня и ночи, для Вас же удобнее всего выехать из Москвы на утреннем поезде, в 9 ч., и приехать ко мне в час дня. Если Вы дня за 2–3 черкнете мне, то я вышлю за Вами на станцию буцефала. У меня есть и телеграф. Решив, например, ехать ко мне в среду, Вы могли бы телеграфировать лишь одно слово, по схеме: «Лопасня. Чехову. Среда». Подписи не нужно, и таким образом вся телеграмма будет стоить только 30 коп. Когда приедете, дам Вам пообедать и потом поведу во флигель, построенный специально для Вас.
Пробуду я в Мелихове до сентября 1899 года, ждать Вас к себе буду весь апрель и весь май.
Местность у нас некрасивая, унылая, похожая на Ваш трагический почерк, но зато не сыро, не бывает туманов и собаки не злые. Буде пожелаете, поедем вместе в монастырь Давыдову Пустынь — это в 3–4 верстах от нас.
Ваше стихотворение получил* и, прочитав громогласно всему семейству, спрятал его в свой архив. Благодарю и обещаю прислать Вам на Рождество поздравительное стихотворение; я уже подобрал рифмы: бациллы — крокодилы.
Итак, милый Жан, добрый Жан, буду усиленно ждать Вас к себе. Ваш приезд не доставит мне ничего, кроме радости. И фамилии моей тоже.
Будьте здоровы и благополучны ныне и присно и во веки веков.
Прыскаю себе под кожу мышьяк — и, вероятно, от этого мнози борют мя страсти.
1983. Е. М. ШАВРОВОЙ-ЮСТ
21 апреля 1897 г. Мелихово.
Многоуважаемая коллега, я каждый день жду от Вас текста для афиши, каждый день посылаю на почту, и мой посланный всякий раз привозит совсем не то, что нужно. Ведь спектакль назначен на 27 апреля, осталось всего 5–6 дней — успеем ли мы напечатать афиши и билеты? Если сегодня, 21-го апреля, я не получу от Вас письма, то не отложить ли нам спектакль до осени?* Или — до одного из майских воскресений? В смысле сбора осень лучше мая.
Представьте, в 16 верстах от меня есть театр, освещаемый электричеством. Это в Покровском-Мещерском. 4-го июня туда съедутся земские врачи* со всей губернии, числом до 100 душ, не считая их жен и своячениц. Будет много психиатров, приедут литераторы. Вот: не пожелает ли Ольга Михайловна сыграть Ганнеле?* Это было бы так хорошо! Если же Ольга Михайловна не захочет Ганнеле почему-либо, то давайте придумаем какую-нибудь другую пьесу, а для Ганнеле выпишем Озерову. Я цепляюсь так за «Ганнеле», потому что, повторяю, театр освещается электричеством.
Ну-с, как Вы поживаете? Что новенького? Я здоров, но за мной надзирают так тщательно, что ничего больше не остается, как считать себя больным. Ем, ем и только ем. Доктора приказали прибавиться в весе, и я стараюсь поскорее стать тяжелым человеком.
Где Вы летом?
Будьте здоровы. Спасибо за письмо. Вы очень добры, и Ваша розовая бумага пахнет очень хорошо.
На конверте:
