— Но вы–то разве делаете какие–нибудь успехи в испанском языке? — спросил его Гленарван.
— Конечно. Вот только это проклятое произношение! Беда мне с ним!
И Паганель в продолжение пути, не жалея горла, боролся с трудностями испанского произношения, не забывая, однако, делать географические наблюдения. В этой области он был удивительно силен, и тут его никто не мог бы превзойти. Когда Гленарван спрашивал катапаса о какой–нибудь особенности данного края, то ответ географа всегда опережал ответ проводника. Катапас с великим изумлением смотрел на ученого.
В этот день, около десяти часов утра, путь отряда пересекла какая–то дорога. Естественно, Гленарван спросил у катапаса ее название, и, конечно, ему ответил Жак Паганель:
— Это дорога из Умбеля в Лос—Анхелес.
Гленарван взглянул на катапаса.
— Совершенно верно, — подтвердил тот и, обратись к географу, спросил: — Вы, очевидно, уже когда–то здесь проезжали?
— Разумеется! — серьезно ответил Паганель.
— На муле?
— Нет, сидя в кресле.
Катапас, очевидно, не понял его и, пожав плечами, вернулся на свое обычное место во главе отряда.
В пять часов вечера сделали привал в неглубоком ущелье, в нескольких милях от города Лоха. Эту ночь путешественники провели у подножия сьерр — первых ступеней огромного хребта Анд.
Переход через Чили совершался до сих пор без каких–либо значительных происшествий. Но, начиная с этого места, отряду предстояло испытать все те препятствия и опасности, с которыми сопряжено путешествие в горах. Здесь должна была начаться ожесточенная борьба с природой.
Необходимо было, до того как выступить в путь, решить, какой перевал через Кордильеры избрать, не отклоняясь от намеченного курса. Спросили катапаса.
— Мне известны в этой части Кордильер, — ответил он, — лишь два перевала, доступные для езды.
— Вы, без сомнения, имеете в виду перевал Арика, открытый Вальдивиа Мендосой? — спросил Паганель.
— Именно.
— А второй — это перевал Вильярика, не правда ли?
— Совершенно верно.
— Но, друг мой, ни тот, ни другой нам не подходят, ибо один уведет нас слишком далеко к северу, а второй к югу.
— А вы можете предложить нам третий проход? — спросил географа майор.
— Да, — ответил Паганель, — а именно проход Антуко, идущий по склону вулкана под тридцать седьмым градусом третьей минутой южной широты, то есть приблизительно в полуградусе от нашего пути. Он лежит всего на высоте тысячи туазов и был открыт Замудио Крусом.
— Прекрасно! — промолвил Гленарван. — Но вам, катапас, известен этот перевал?
— Да, сэр, мне случалось проходить им, и я не упомянул о нем только потому, что это всего лишь горная тропа, по которой пастухи–индейцы гонят скот с восточных склонов гор.
— Ну что ж, друг мой, — ответил Гленарван, — там, где проходят стада кобылиц, баранов и быков, сможем пройти и мы. А поскольку это поведет нас напрямик, будем держаться этого пути.
Немедленно прозвучал сигнал к отправлению, и отряд углубился в долину Лас—Лехас, продвигаясь среди огромных известковых скал. Подъем был незаметен. Около одиннадцати часов утра пришлось обогнуть небольшое озеро, естественный водоем и живописное место встречи всех окрестных речек; журча, стекались они сюда и безмолвно сливались в прозрачных водах озера. Над озером поднимались в гору обширные льяносы — равнины, поросшие злаковыми растениями, где пасся скот индейцев. Вскоре отряд попал в болото, тянувшееся и к югу и к северу, и лишь благодаря инстинкту мулов всадники выбрались оттуда благополучно. В час пополудни показалась крепость Балье–наре, возвышавшаяся на утесе, увенчивая его остроконечную вершину своими полуразвалившимися стенами. Отряд проехал мимо. Подъем становился все круче, и камни с шумом скатывались вниз из–под ног мулов. Около трех часов пополудни появились живописные развалины какой–то крепости, разрушенной во время восстания 1770 года.
— Несомненно, — сказал Паганель, — горы недостаточно защищают людей, тут приходится воздвигать крепости.
С этого момента дорога стала тяжелей и опасней. Подъем все круче, пропасти — угрожающе глубокими, а тропинки уже и уже. Мулы осторожно ступали вперед, склонив морды, словно вынюхивая путь. Ехали гуськом. Порой на каком–нибудь крутом повороте мадрина вдруг исчезала из виду, и маленький караван руководился лишь доносившимся до него отдаленным позвякиваньем ее колокольчика. Нередко прихотливо извилистая тропа приводила отряд к двум параллельным дорогам, и катапас мог переговариваться со своими пеонами только через разделявшую их непроходимую пропасть, шириной едва в два туаза, но глубиной в двести.
