— Да, да, да! — В ушах Ивана Ивановича снова прозвучали слова Лени Мотина: «Скучно ждать», вспомнились слезы Варвары на берегу далекой Каменушки, недавнее свидание на Волге.
«Родная, хорошая девушка! Тоже, наверно, подходит всякий раз к почтальону и смотрит, смотрит: „Нет ли и мне хоть двух строчек?“»
Он разорвал конверт.
«Я все ждала, что вы напишете мне хотя бы несколько слов. Неужели я не нужна вам как медсестра? Когда-то вы хвалили меня, вам нравилось со мной работать… Может быть, я назойлива, но мне хочется иметь хоть крошечное местечко в вашем сердце. Наш маленький пароход тащит под огнем врага большую, неповоротливую баржу. Ему тяжело с ней, но страшно подумать, что бомба избавит его от этой тяжести. Моя привязанность к вам тоже тяготит меня. Но что я без нее! Я тоже не могу, не хочу ее лишаться. Однако мне кажется (так оно и бывает у других): не тяжесть, а радость приносит любовь в жизнь. Иначе зачем она?! Похоже, я противоречу сама себе. Немножко запуталась, но это ничего, дорогой Иван Иванович. Хорошо и то, что есть на свете человек, о котором болеешь душой. Это тоже прекрасно. И пусть я буду болеть всю жизнь, лишь бы вы жили и трудились для народа.
— Ах ты, Варя-Варюша! — прошептал Иван Иванович и взглянул на Хижняка.
Тот быстро-быстро строчил письмо.
— Елене Денисовне?
— Нет, Вареньке. Пишу, что вы обещали похлопотать о том, чтобы ее перевели в наш госпиталь хирургической сестрой.
— Хорошо. Но пока мы будем разговаривать об этом с начальством, нам, наверное, придется отойти на новый рубеж. Слышишь, что творится на воле?
— Еще бы не слышать! — Хижняк стряхнул с письма сухую как золу землю, потекшую с потолка после очередного сотрясения. — Вы далеко ли? Разве спать не ляжете?
— Расхотелось. Пойду посмотрю, что делается в операционной. Привет Вареньке передайте. Я не стану копить столько писем без ответа, как вернусь, так и напишу.
— Надо бы сразу написать! — сказал Хижняк, глядя на дверь, за которой исчезла крупная фигура хирурга. — Здесь все минутой держится. Не любит он тебя, Варюша! Бывало, от Ольги письма получал… И-и, как взвивался, ответ слал без промедления. А ежели она неделю-другую промолчит, так с лица спадал, ожидаючи. Нет, не выйдет с Варенькой. Ничего не получится.
«Дружно живут! И прекрасно, пусть живут! — думал Иван Иванович, выходя из землянки. — Давеча кольнуло меня, а сейчас уже прошло. Даже рад за Ольгу. Все-таки хорошая она была. А сейчас, наверно, еще лучше: богатство жизни красит людей». Однако, несмотря на эти рассуждения, он не ощущал никакой радости. Даже наоборот: ему стало очень грустно. Любил человека, был предан ему телом и душой и жестоко прогорел! Ну допустил ошибку, ну сплоховал. Но разве он не захотел бы исправить эту ошибку? А Ольга молчала, копила гнев про себя, а потом вылила все сразу.
«С Тавровым на фронт пошла, а со мной в тайгу не поехала. Совсем близко отсюда находится! Еще и встретимся, чего доброго! Нет, я этого не желаю. Дружно живут! А я разве не хотел дружно?!» И снова такая волна горечи, обиды, оскорбленной гордости поднялась в душе Ивана Ивановича, что он покачнулся, и не только покачнулся, но и упал.
Уже растянувшись в пыли, хирург понял, что упал не просто так, а ранен.
«Как же это меня? Наверное, опять десант сбросили… Вот не вовремя!» — с досадой подумал Иван Иванович, не испытывая ни боли, ни испуга, протянул руку — цела, другая — тоже, пошевелил ногами — в порядке.
«Что же? — Доктор сделал усилие, сел, пощупал бока, грудь, спину и ощутил: горячее потекло под рубашку с плеча. — Ах, черт! — Он тронул рану на шее, чего не разрешал своим больным, стряхнул с пальцев кровь. — Зазевался, вот и толкнуло».
Иван Иванович встал, но сразу нагнулся — пули посвистывали над степью, — согнулся еще и зашагал по балке к операционной, то и дело встречаясь с бойцами, связистами и легкоранеными, которые в сопровождении санитаров шли к эвакопункту. До операционной хирург не дошел: закружилась голова, и он чуть не сбил с ног женщину в шинели, накинутой на белый халат.
