Тамара металась, выхватывая из огня то походный термос, то стопку жестяных тарелок, тоненько приговаривала:
— Хоть бы кашу-то! Кашу!
Подбежавшие красноармейцы стали закидывать огонь землей.
— Берем, ребятки! — скомандовал Логунов, шагнув под горящий навес.
Вчетвером они стащили с плиты котел с гречневой размазней и луженый бак с водой.
«Вот! Проявил себя героем в глазах любимой девушки: спас кашу», — досадуя, подумал Логунов.
— Что там вспыхнуло, товарищ Спирина? — строго спросил он.
Тамара плакала, вытирая слезы посудным полотенцем.
— По-порох!.. Порох немецкий под лавкой был.
— Зачем?
— Печку я разжигала. А вы окурок в него бросили…
— Ну, товарищ Спирина, хотя я тоже оказался участником диверсии, но заявляю: такое дело никуда не годится, — сказал Логунов, одергивая гимнастерку и поправляя ремень. — Еще снаряды начнете вместо дров подкладывать!
— Можно двигаться? — спросила Варвара, устраивая удобнее за спиной большую кастрюлю в мешке на лямках.
Логунов взял термос и рюкзак с хлебом. Пошли и сменщик Тамары, и двое красноармейцев — тоже с термосами, большими бидонами и мешками. Тамара, расстроенная событиями нескладного утра, желая хоть как-нибудь загладить свою вину, успела даже напечь пресных лепешек.
— Хорошая женщина, а какой номер выкинула! — говорил Логунов, хмурясь. — Пороховой склад устроила на кухне.
— Насчет растопки-то здорово получилось! — сказал, смеясь, повар-сменщик. — Этот сундучок кто-то из разведчиков притащил. А она сообразила!
Логунов невесело улыбнулся:
— Сообразила…
— А где сейчас Иван Иванович? — спросила Варвара, шагая по дорожке. Она знала, что больно заденут Логунова ее слова, и не хотела у него спрашивать об Аржанове, но как-то само собой это получилось.
Логунов совсем посуровел: вопрос застал его врасплох, хотя и не был неожиданным.
— Ведь ты сама знаешь. Здесь, главным хирургом. Недавно ранен… — Не глядя, Логунов почувствовал испуганное движение Варвары. — Легко ранен. Царапина на шее. Нам всем везет!.. Сейчас он уже работает.
— Сколько несчастья принесла война! — В голосе Вари звучало глубокое волнение. — Такая тревога давит все время.
«Боишься за Аржанова?» — чуть было не вырвалось у Платона, но вместо того он сказал, вовремя осознав, что не имел права лезть в ее сердечные переживания: — Да, война невиданно жестокая.
Но Варвара и не заметила бы его неловкой оговорки, конечно, она все время боялась за Аржанова и не скрывала этого.
— За себя особенно страшно, когда ничего не делаешь, — громко говорила она. — Нынче нас застала бомбежка на берегу. Мы с Наташей Чистяковой только собрались грузить раненых, а тут самолеты… В щелях полно народу. Тогда мы присели и накрылись брезентом. Потом смешно было, а пока шла бомбежка, и под таким укрытием казалось спокойнее.
— А сейчас тебе не страшно?
— Нисколечко!
— Ну, еще бы!.. — пробурчал Логунов.
Они шли гуськом по дну сухой неглубокой в верховьях балки. По откосам ее, как гнезда стрижей, темнели блиндажи. Виднелись указки: «Аптека», «Зубной кабинет», «Терапевтическое отделение», даже «Лаборатория». Проходили цепочкой вооруженные бойцы. Навстречу шли легкораненые в ярко-белых повязках… Передовая теперь находилась совсем близко.
— Мне хочется скорее заняться своим делом. — Слезы сверкнули вдруг на глазах Варвары. — Бедный Никита! Он так мечтал стать хирургом! А как Денис Антонович?
— Опять у нас. Начинает сам оперировать понемножку. Его нынче тоже представили к награждению. Получит орден Ленина. Он вынес с поля боя больше ста человек.
— А кто еще награжден?
— Я награжден, — отчего-то стесняясь, сообщил Логунов. — Звездочку получаю.
— Героя Союза?
— Да, за бои с танками…
— Как хорошо! — задумчиво сказала Варвара. — Я очень рада за вас. Очень! — Однако, занятая мыслями о встрече с Аржановым, она даже не поинтересовалась, в каких боях побывал Логунов. — Ты знаешь, Платон, тут многие делаются героями! После войны…
Но Варвара не успела сказать, что будет после войны: так сильно ее толкнуло в спину. Падая, она увидела, как повар сунулся к откосу балки и повалился, дергаясь всем телом. Головы у него на плечах уже не было: она оказалась на земле недалеко от Варвары. Вид этой оторванной, истекающей кровью головы с побелевшими полуоткрытыми губами, с растрепанной русой прядью на лбу потряс девушку. Только что шел, смеялся, шутил человек…
Бледный до серости Логунов помог Варе встать.
— Цела? — глухо спросил он.
— Как будто! — Она взглянула на неловко лежавшее тело убитого. — Что это было?
— Мина разорвалась. Его большим осколком…
«Здорово сообразила насчет растопки-то! — вспомнились Варе слова веселого повара. — А у него, наверное, семья осталась — жена, дети, родители… — И еще она подумала, шагая дальше и прислушиваясь к голосам красноармейцев: — Как они притерпелись ко всему! Пожалели о товарище, и тут же смех у них и разговоры о своем. Но можно ли осуждать за это!»
— Вот тебе и на! — удивился Леня Мотин, открыв кастрюлю, которую принесла Варвара.
Точно какой-то злой озорник смешал и растерзал лепешки, испеченные Тамарой.
