— Ну, с повышением тебя: еще один пулемет тебе вручаю, — уверенно говорит он пулеметчику Оляпкину, маленькому круглолицему солдатику, принимая от него в свои объятия раненого. — Видишь? — Иван показывает на второй расчет на потолочном перекрытии по соседству, где действовал одноглазый пулеметчик Котенко-Слоненко. — Ребят этих придется снять оттуда. — Заметив не то удивление, не то испуг на лице Оляпкина, Коробов продолжает с грубоватой, напористой убежденностью: — Ты не думай, что останешься один. Два пулемета у тебя — раз. Десяток гранат — твои бойцы — два. Бутылочек с горючкой подбросим — три. Вот и выходит, что ты в едином лице — целый взвод! — Коробов говорил, накладывая повязку, и в то же время прикидывал, откуда влетел осколок и как прикрыть пулеметчика от новых попаданий. — Режь очередь-другую и перекидывайся на ту точку. Потом обратно. Пусть враг думает, что нас тут много. Да со смекалкой действуй, как обстановка подскажет. Помни: теперь ты тут полный хозяин, ну и обороняй свой участок всеми мерами.
Последние слова Коробов договаривает, уже спускаясь с площадки с тяжелой ношей…
Его беспокоит беззащитность правого фланга.
— Нам надо удержаться. Для этого будем атаковать да атаковать! — говорит он бойцам. Мы сейчас вроде голого на морозе: перестань шевелиться — и погиб.
Он дает задание Володе Яблочкину и сам становится к миномету, пока тот с группой солдат захватывает железобетонную будку уличного трансформатора, исклеванную пулями и пробитую снарядами. Там обосновывается пулеметный расчет Котенко и сразу открывает огонь. Всю эту возню Коробов затевает не зря: гранатами и короткой, но стремительной атакой Яблочкин выбивает немцев из развалины, отделявшей позицию взвода от углового дома.
Но бойцы Яблочкина не успели закрепиться на новых местах: фашисты опомнились, двинулись в контратаку и выбили красноармейцев из развалины. Будку после того тоже отняли.
Груда кирпичей помешала Оляпкину отсечь подобравшихся фашистов, и пулеметчикам не удалось выскочить из будки; один остался на месте, Котенко, бросив гранату, только склонился в пролом, да так и повис на прутьях искореженной арматуры в обнимку с пулеметом, который не хотел оставить врагам.
— Что же ты зеваешь, растяпа! — гневно кричал Коробов Яблочкину, огнем из ротного миномета прикрывая его отступление. — Давайте уж, давайте обратно, черти полосатые! — надрывался, шумел он, хотя понимал, что никто его не слышит и ребята отстреливаются, припадая на бегу, только потому, что у них кипит на сердце. — В другой раз сам пойду, — сказал он разгоряченному и тоже злому Яблочкину. — Почему ты свой пулемет не захватил? Мало ворваться и взять — закрепиться надо! Пусть бы пулеметчик следовал за тобой по пятам. Заговорила бы твоя огневая точка, и хрен бы они тогда взяли будку! Ведь мы, считай, не будку, а целый город сдали! И каких ребят потеряли! Котенко с одним глазом десятерых стоил. А мы его тут угробили!
— Вот тебе и атаковать да атаковать! — огрызнулся Яблочкин. — Только раздразнили немцев.
— Раздразнили, отбиваться будем. Еще бы нам миномет добыть… — И, несмотря на потерю, Коробов немедленно послал двух бойцов разведать, нельзя ли достать что-нибудь подходящее поблизости.
До сих пор дом осаждали пехотинцы, штурмовавшие его с яростью, потому что он мешал продвижению фашистских войск к Волге, вдаваясь в клин, которым они врубались в центр города. Но пехота не смогла выполнить приказ и взять этот дом. Тогда фашисты начали прямой наводкой сокрушать каменную коробку, почти три недели выстоявшую среди непрерывных бомбовых ударов. Темно стало в ней от пыли и гари. Весь корпус трехэтажного, на славу сложенного дома сотрясался.
«Взяли нас в оборот! — Коробов тоже сполз в укрытие и крякнул от досады: целый угол на верхнем этаже обрушился внутрь. — Разнесут наш домик, — подумал Иван, и сердце у него больно заколотилось. — Хорошо, что с самолетов бомбить не могут — свои рядом».
— Ну, ребятки, — не показывая тревоги, крикнул он бойцам, — не зря нас так пушат. Только начнет стихать, ни минуты не медля, по местам!
Хотя обстрел был поистине ужасный — казалось, вот-вот рухнут стены дома, попавшего в огненный ураган, слова Коробова отвлекли бойцов от того, что творилось. В самом деле, ведь это только подготовка, рассчитанная на то, чтобы их оглушить!..
— Ни минуты не медлить, как закончится свистопляска! — повторил Коробов. — А где Оляпкин?
— Он забился под рельсовые перекрытия. — Яблочкин кивнул в сторону лестничной площадки.
— Рискует Оляпушка! — усмехаясь, кричал Коробов. — Птичка такая есть — оляпка. Ничего — веселая птичка: мороз сорок градусов, а она на порогах, на перекатах ныряет — кормится. Всего-то со скворчика ростом, а сильная!.. Там, где лошадь сбило бы с ног, оляпка бежит по дну против течения. Схватит какую-нибудь малость — и наверх из полыньи. И мороз ее не берет. Значит, наш пулеметчик забился поближе к своим гнездам… Ну, кажется, нам пора!
Коробов не знал о приказе немецкого командования, но не мог отдать занятый им участок обороны.
