ИК: Скорее сама идея интеграции символического: в этом смысле гаджет № 1 — компьютер, особенно в форме ноутбука. Гаджет воспринимается как некая сверхвласть над символической средой, превосходящая физическую потребность: например, можно ли реально выслушать все фонограммы в mp3 на восьмидясетигигабайтном жестком диске последних моделей плееров? Так ли уж нужно горожанину GPS на телефоне, если все и так на домах и улицах написано? (Я сейчас не про Москву, разумеется, ее можно отнести к экстремальным средам, где GPS также необходимо для выживания, как и в джунглях Заира). Все это проявления символической сверхвласти, раньше (в первой половине 20 века) с подобными же целями каждый интеллигент считал необходимым иметь дома большую многотомную энциклопедию.
Корр: Есть ли, на Ваш взгляд, какие-либо особые психологические черты (свойства характера, особенности мышления, специфика мировосприятия), отличающие тех, кто «пристрастился» к моде на гаджеты, будь то предпосылки для такого пристрастия или же его последствия?
ИК: Разумеется, но они скорее мотивируются характером производства, в котором они участвуют: они избыточно креативны, изощрены в мелочах, избегают ангажированных метафизических позиций и координатных систем. Их задача — делать многообразным однообразное, маскировать серую цифровую массу капитала разноцветными дизайнерскими финтифлюшками. Гаджет есть диалектическое сочетание попытки при помощи технологий вывести человека за рамки временных ограничений и попытки заянтарить его в умершем времени, превратившемся из жизни духа в digital entertainment.
ДГ: Способна ли музыка изменить мир?
ИК: Музыка не способна изменить мир, но она способна создать людей, которые изменят мир.
ДГ: Почти все мы слушаем музыку с самого раннего детства. Можно ли сказать, что всех нас музыка создает — или это относится только каким-то особенным людям, умеющим слушать музыку?
ИК: Нет, музыка создает всех, в особенности — плохая.
ДГ: Плохая — это та, которая тебе не нравится? Или есть какие-то другие критерии плохости?
ИК: Плохая — это та, привыкнув к которой не сможешь слушать хорошую и перестанешь замечать любую.
ДГ: Следует ли из этого, что человек, привыкший к хорошей музыке, может слушать и плохую?
ИК: Может, но не станет.
ДГ: Но как можно не слышать того, что звучит повсюду?
ИК: Есть огромная разница между слышать и слушать. Слышат ушами, слушают — всем организмом.
ДГ: Ну, тогда более конкретный вопрос: как и где ты предпочитаешь слушать музыку?
ИК: Это вопрос непростой — когда где, когда как. Но все-таки современные концертные формы существования музыки это — увы! — подмена слушания коллективной тусовкой. Поэтому я редко хожу на концерты в душные клубы.
ДГ: Конкретный вопрос номер два: когда ты слышишь песни, написанные на твои стихи, какие чувства ты испытываешь?
ИК: Уже никаких. Изредка: «Кто это написал?»
ДГ: И, наконец, что проще: сочинять песни, писать прозу, переводить тексты или издавать книги?
ИК: Проще всего не делать ничего из вышеперечисленного. Но очень скучно. Правда я никогда не пробовал…
ДГ: А теперь совсем последний вопрос: чем бы ты занялся, если не нужно было зарабатывать деньги?
ИК: Тем же самым, что и сейчас, но с большим размахом. И желательно не в Москве.
НСЕ: Как побороть в себе провинциала? Можно ли жить в глуши, воспитывая в себе центровые мозги?
ИК: Надо представить, что именно ты и находишься в центре. А затем начинать действовать в соответствии с этим представлением. В конце концов, как известно, нет ничего провинциальнее столиц, нет ничего более погруженного в самолюбование и выяснение мелких местечковых взаимоотношений чем столичные элиты.
НСЕ: За что вы так любите слово «симулякр»?
ИК: Да не люблю я его. Ненавижу. Но оно обступает нас со всех сторон. Куда не ткни — думаешь, вещь, а посмотришь поближе — блин, симулякр!
НСЕ: Знаменитое «душа обязана трудиться» оправдано? Может, лень — гораздо более продуктивное явление для философа?
ИК: Трудиться и работать — разные вещи. Лень и безделье — тоже. Так что правильное состояние философа — безделье, наполненное непрестанным душевным трудом.
НСЕ: Поэт — разве не атавизм?
ИК: Сами вы атавизм!
НСЕ: Девушки изменились в последнее время в своем отношении к поэтам?
ИК: Девушки вообще не меняются уже несколько миллионов лет, с тех пор как у них отпал хвост. В том числе и в отношении к поэтам. Девушки любят поэтов, и поэты отвечают им взаимностью. Правда, связывать свою судьбу девушки предпочитают с более серьезными людьми.
НСЕ: Как быть умным и счастливым? Это возможно?
ИК: Может еще к тому же и богатым? Девушка, вы слишком многого хотите сразу! Дай бог быть хотя бы здоровым и сытым.
