И затем Друд высказывает свое отношение к творчеству: не стоит браться за перо, «если вставочка, которой ты пишешь, – не перо лебедя или орла – для тебя, Стеббс, если бумага – не живой, нежный и чистый друг – тоже для тебя, Стеббс, если нет мысли, что всё задуманное и исполненное могло бы быть еще стократ совершеннее, чем теперь…».
Акцент в рассуждениях Друда – на субъективно-претворяющей стороне творческого процесса – был рассчитан на определенного оппонента – приверженцев «литературы факта», ратовавших за «рационализацию» творчества. Их отличало подчеркнуто нигилистическое отношение к эмоционально-психологической стороне художественной фантазии. (В атмосфере подобных настроений, как известно, в начале 20-х годов складывался будущий ЛЕФ.) По мнению Грина, именно так называемая «литература фактов», как он пишет в романе, представляет собой «самый фантастический из всех существующих рисунков действительности, то же, что глухому оркестр: взад – вперед ходит смычок… Но нет звуков, хотя видны те движения, какие рождают их».
Несомненно, рассчитана на ассоциацию с литературной обстановкой 20-х годов и сцена состязания Друда с воздухоплавателями, где Друд демонстрирует свой «летательный аппарат». Из характеристики самим героем этого «сверкающего изобретения», состоявшего из мельчайших серебряных колокольчиков, становится ясно, что речь идет не о летающей машине, но об особом понимании специфики творческого вдохновения. Здесь «нет иного двигателя, – говорит герой, – кроме пленительного волнения, и большего нет усилия, чем усилие речи». Исключительно своеобразный, легкий, изящный и мелодически звенящий «аппарат» Друда нарочито противопоставлен и «грузному аэростату», напоминающему «перетянутую бечевками колбасу», и «бойким аэропланам», которые носятся «с грацией крыш, сорванных ветром». Чтобы подчеркнуть своеобразную типичность этой гриновской метафоры, стоит сравнить, например, следующую заповедь конструктивистов: «Наш бог – целесообразность, а красота – аэроплан» (Зелинский К. На великом рубеже (1917–1920). – Знамя, 1957, № 10, с. 203). Летательный аппарат Друда выступает как антитеза аэропланам и аэростатам, олицетворяющим в романе «производственное» искусство. Таким образом, сцена «состязания» выступает как очевидно полемичная по отношению к крайним утверждениям теоретиков Пролеткульта, футуризма и техницизма. Утилитарно-упрощенному представлению о творчестве Грин противопоставил «парение духа», увлекающего в «блистающий мир» свободного творчества: вдохновение, утверждает герой, «манит лишь изумительным движением в высоте; оно – все в себе, ничего сбоку, ничего по ту сторону раскинутого в самой душе пространства», ибо «в стране сна отсутствуют полеты практические».
В этом «скромном повествовании о битвах и делах душевных», как характеризует А. Грин свой роман в эпилоге, судьба Друда не может быть осмыслена однозначно. Писатель не исключал и возможности поражения творческого духа, как не исключал и реальности «разбитой мечты». Еще в черновиках к «Красным парусам» мелькает мысль, что «мечта – слово не безопасное»
Постоянные размышления писателя о свойствах мечты и творчества не могли не сказаться на трактовке им финала романа «Блистающий мир». Они как бы и продиктовали его сознательную недоговоренность. Речь идет о финальной сцене, где Руна Бегуэм видит в крови «человека, лежащего ничком в позе прильнувшего к тротуару». Но Друд ли это, как хотелось бы Руне? В осмыслении этой сцены разночтения критиков особенно контрастны.
