– У меня, понимаешь, такая мысль: банда где-то недалеко, так? Узнает Макар, что отца взяли, и захочет освободить или отомстить. Он мстительный. А мы его встретим здесь. А? Что с ним, со стариком, сделается? Посидит. Отдохнет.
– Можно, – согласился Федя.
– Я быстро схожу.
Любавины только пришли из бани.
Емельян Спиридоныч распарил старые кости, лежал на кровати в исподнем белье, красный. Кондрат ходил по горнице и тихонько мычал: ломило зубы. На покосе в самую жару напился ключевой воды и простудил их.
Михайловна собирала ужинать.
В избе было тепло, пахло березовым веником. Заливался веселой песней, мелко вызванивая крышкой, пузатый самовар. На полу два котенка гонялись друг за другом. Один, убегая от преследования, прыгнул на кровать, и ему попалась на глаза тесемка от кальсон Емельяна Спиридоныча. Он начал играться ею. Спиридоныч шваркнул его голой ногой.
– Щекотно, черт тя!..
– А? – спросила Михайловна.
– Не с тобой.
В сенях хлопнула дверь, заскрипели доски под чьими-то тяжелыми шагами.
– Ефим, наверно, – сказал Емельян Спиридоныч.
В избу вошли Кузьма, Федя и Яша.
– Здравствуйте.
– Здорово были, – Емельян Спиридоныч сел, тревожно разглядывая поздних гостей. «Макарка что-нибудь отколол», – подумал он.
Из горницы вышел Кондрат, остановился в дверях, держась рукой за щеку.
– Собирайся, отец, пойдешь с нами, – сказал Кузьма Емельяну Спиридонычу.
Тот продолжал смотреть на них, не шевельнулся.
– Куда это он пойдет? – спросил Кондрат.
– С нами.
– Для чего?
– Я там объясню... – Кузьма переступил с ноги на ногу: слишком покойно и мирно было в избе для тех слов, какие сейчас, наверно, придется сказать.
– Ты здесь объясни, – Кондрат отнял от щеки руку. – Где это там объяснишь?
– Одевайся! – строго сказал Кузьма, глядя на Емельяна Спиридоныча.
– Никуда он не пойдет! – тоже повысил голос Кондрат.
Емельян Спиридоныч потянулся рукой к спинке кровати.
– Я только штаны надену, – сказал он сыну.
Все молча стояли и смотрели, как он надевает штаны. Он делал это медленно, как будто нарочно тянул время.
– Побыстрей можно? – не выдержал Кузьма.
– Ты не покрикивай, – спокойно сказал Емельян Спиридоныч. – Мне некуда торопиться.
– Ты арестован.
Емельян Спиридоныч прищурился на Кузьму.
– Это за что же?
– За дело.
– Вот что!.. – Кондрат решительно стронулся с места и пошел на Кузьму. – Ну-ка поворачивайте оглобли – и... к такой-то матери отсюда!
Из-за Кузьмы на полплеча выдвинулся Федя, в упор, спокойно глянул на Кондрата.
– Не ругайся.
Кондрат остановился... Смерил Федю глазами.
– А ты-то чего тут?
– Так... на всякий случай.
Кондрат сплюнул, повернулся и ушел в передний угол. Сел на лавку.
– Земледав.
– Не ругайся, – еще раз сказал Федя.
– Ты чего, в партизанах, что ли? – спросил его Емельян Спиридоныч. – Ты, может, перепутал?
– Пошто? – не понял Федя.
– Чего ты тут командываешь?
– Я не командываю.
– Хватит разговаривать, – сказал Кузьма. – Собирайся.
Емельян Спиридоныч стал одеваться.
Вышли, громко стуча сапогами, спустились с крыльца.
– Хочу зайти по малому, – заявил Емельян Спиридоныч.
– Пойдем вместе, – сказал Кузьма.
Отошли за угол. Через некоторое время вернулись.
– Куда теперь?
– В сельсовет.
Ночью Кузьма беседовал с Гринькой.
– Дело плохо, Гринька, – грустно сказал Кузьма. – Есть такая бумага, в ней говорится, что к тебе применяется высшая мера наказания.
– Ха-ха-ха! – Гринька от души расхохотался. – Камедь!
– Мало смешного, Гринька, – не меняя выражения лица, продолжал Кузьма. – Я тебя не пугаю. Ты объявлен вне закона. Первый, кто тебя поймает, может убить без суда и следствия. Даже обязан.
– Покажи.
– Чего?
– Гумагу эту.
– У меня нет ее.
– Ха-ха-ха!.. Про банду хочешь выпытать, – я тебя наскрозь вижу.
– Она в районе. Но завтра я получу ее. Покажу тебе.
– Не верю.
– Как хочешь. Я тебя не уговариваю верить.
Замолчали.
Гринька сидел в небрежной позе, но в глазах его залегла тоскливая тень.
– Не верю я все ж таки, – опять сказал он.
Кузьма пожал плечами.
Гринька закурил.
– В районе знают, что меня поймали?
– Нет еще.
– Тогда давай говорить, как умные люди: я тебе рассказываю, где банда, ты отпускаешь меня на все четыре стороны. Тебе выходит повышение или награда какая, а мне жизнь дорога. Идет?
У Кузьмы загорелись глаза.
– Где банда?
– А отпустишь?
– Отпущу. Но сначала скажи: где банда?
Гринька оглушительно расхохотался.
– Все! Влип ты, парнища! По маковку! Никакой такой гумаги у вас нету. Эх, милый ты мой!..
Кузьма понял: поторопился. Однако быстро совладал с собой, выражение лица его стало скучным.
– Я думал, ты действительно умный человек. А ты – дурак в клеточку.
– Никогда товарищей своих я не выдам, – важно, даже торжественно сказал Гринька. – Отсидеть три года или пять – отсижу. Ничего. Убегу. Но с гумагой ты ловко придумал, дьявол. Я ведь правда поверил...
– Ладно, иди порадуйся последние минутки.
Гринька ушел веселым. Из-за двери хвастливо сказал:
– Редко кто обманывал Гриньку Малюгина. Это ты запомни.
– Запомню.
«Эх, черт! Поторопился...»
Домой Кузьма пришел перед светом. Хотел соснуть пару часов, но не мог. Ворочался на жаркой перине, кряхтел...
– Чего ты? – сонным голосом спросила Клавдя.
