Выбрал маленькую и безобидную, но бесспорную денежную претензию к себе и уперся платить. Однако ошибся в расчетах. Русский судебный пристав оказался слишком ленив или слишком не формалист, чтобы следовать примеру своего американского коллеги. Он просто опечатал в конюшне Силы Кузьмича два стойла с выездными жеребцами и прекратил опись, так как — по оценке истца — стоимость описанного имущества значительно превысила сумму иска. Сила Кузьмич почесал лысину, и — рассмеялся:
— По-американски оно, может быть, и умно, но по-русски вышло преглупо-с, — заявил он, расплатился и зазвал судебного пристава обедать.
Что за человек был Сила Кузьмич Хлебенный в нутре своем, это в конце концов даже и для ближних его было темно, как вода в облаках небесных. Для внешнего мира он был плотно заштукатурен смесью самодурства и юродивства, которою вообще любят замазывать свой настоящий облик русские, не совсем обыкновенные люди, — одинаково, и в нищенском рубище, и в миллионах. А с именем Силы Кузьмича Хлебенного молва людская связывала столько легенд, полных вспышек характера, ума и таланта, — словно молний из огромной серой тучи, — что можно было подозревать в нем не только не совсем обыкновенного, но даже и совсем необыкновенного человека. Имя свое носил он недаром и десятки раз доказывал, что, действительно, таится в нем сила — и сила гордая, упрямая, полная ярких чувств и своеобразной, дикой красоты.
— Тебе бы, Сила Кузьмич, не купцом Хлебенным, а купцом Калашниковым зваться! — говаривал ему Берлога, сохранявший с ним дружество, несмотря на давнее жестокое горе, которое пережил Сила Кузьмич, когда этот самый Берлога отнял у него Елену Сергеевну.
Сила Кузьмич вытирал лысину красным фуляром и вопрошал с загадочною иронией, которая неизменно отравляла своим дурашливым и оскорбительным ядом большинство его слов:
— Разве похож-с? Так вот вы, когда поете Калашникова, мною гримировались бы? Жаль только-с: опера-то скверная-c…
— Ну, брат Сила, с лица-то и фигуры, ты, извини меня, больше на йоркшира откормленного смахиваешь… А вот дух в тебе чуется мне действительно этакий… понимаешь?..
— Скажите-с, какие страсти-с!.. Теперича, стало быть, так мы с вами это и поделим-с: кому — йоркширское лицо, но калашниковский дух-с, а кому — калашниковское лицо, но дух…
Берлога хватал его в объятия, трепал, обнимал, целовал:
— Сила! ты меня поддел!
А Сила наблюдал его с каким-то влюбленным презрением и сопел, сквозь жиры свои, утираясь красным фуляром:
— Отстань… упаточил… Невидаль, подумаешь: мудрено тебя поддеть!
— Эх, Сила! Опоздал ты родиться!
— Да уж не знаю-с, опоздал ли, поспешил ли, а только, что, пожалуй, ты прав: действительно, не ко времени-с… Как-то… не то-с!
— При царе Алексее Михайловиче какой бы из тебя Стенька Разин вышел! [341]
Сила Кузьмич улыбался, утирался фуляром и говорил:
— Стенькою Разиным нас, волжан, не оконфузишь… В каком же русском человеке-с нет кусочка — от Стеньки Рази-на-с? Я с генерал-губернатором нашим однажды о русском человеке беседовал… по душам-с… Умное слово от старика слышал-с.
— Да — ну?!
— И очень. По его мнению, у русского человека только и есть на выбор две стоящие дороги: либо в генерал-губернаторы, либо — Стенька Разин-с.
— Мысль!
— И цельная, сударь ты мой. «Верьте, — говорит, — Сила Кузьмич, почтеннейший, — даже о самом себе вам скажу: не будь я генерал-губернатором, то желал бы быть Стенькою Разиным… Ибо, — говорит, — когда в корпусе был, то большие задатки к тому чувствовал… Что меня пороли за то, и пересказать вам не могу, — говорит».
Берлога хохотал. Сила Кузьмич прихлебывал свое неизменное красненькое и говорил:
— Я же, ежели угодно вам знать-с, скажу тебе, Андрей Викторович, что, может быть, даже и большинство горестей наших российских оттого происходит, что мы, россияне, пути-то эти — выборы свои — перепутали.
— То есть?
— Да — иному бы распрекрасно было в Стеньках Разиных орудовать, а он, глядь, в генерал-губернаторы затесался. Другому любое бы дело — в генерал-губернаторах сидеть, ан в Стеньки Разины идти приходится.
— Ну а как же сам-то ты, Сила?
— Что же я-с? Человек не молодой-с. Живем-с. Не горюем-с.
— Однако ты ни по той, ни по другой линии не вышел: ни Стенька Разин, ни генерал-губернатор.
Сила Кузьмич Хлебенный загадочно щурился и еще загадочнее произносил:
— Да ведь ежели кто — ни по одной-с, тот, может быть, по обеим-с?
