— Сила!!! — ужасался Берлога, — да неужели ты — до сих пор — не слыхал о Карле Марксе?
Сила Кузьмич утирался фуляром.
— Немец? Где же всех немцев знать-с?
— Вот это-то и ужасно в тебе, Сила, это-то и двоит так жестоко натуру твою богатейшую, что ты при своем огромном природном уме дико необразован!..
Глаза Силы Кузьмича делались все веселее и веселее. Он вздыхал:
— Суди Бог тятеньку с маменькой, не удостоили меня вкусить от сладости наук… Красненького выпьем-с?
— Выпить-то выпьем…
— За Марксово здоровье-с!
— Да он давно помер.
— О? скажи пожалуйста! Немец, а все-таки помер? Ну так за упокой души… «Капитал» сочинил он, ты говоришь?
Берлога всматривался в его невинно-лукавое лицо — и вдруг краснел и — глядя по настроению — либо начинал хохотать, либо приходил в досаду и гнев.
— Я ничего тебе не говорил про «Капитал». А это ты сам отлично знаешь, что Маркс написал «Капитал». Да и читал его, наверное, но по обыкновению дурачишься и мистифицируешь!
— Хе-хе-хе! Это мне — осенение свыше…
И вздыхал:
— Ох-ох-ох! Маркс твой о капитале писал, а я капитал имею…
— Так что же?
— Да вот: что — легче?
Чем старше делался Сила Кузьмич, тем сильнее и беспокойнее овладевала им та мутная неудовлетворенность, которую выражал он в пыхтящих вздохах своих:
— Не то!
Действительность не веселила, а человек был по природе жизнерадостный, и жизнерадостность требовала красивых миражей. Сила и смолоду был большой любитель искусств, но с приближением старости стал сближаться с миром их все теснее, углубляться в него все решительнее и любовнее. Давно уже замечали в городе, что случайных людей, которые прежде вокруг Силы Кузьмича роями плодились и менялись, становится все меньше, но все ближе и интимнее смыкается вокруг него тесный, избранный кружок постоянных артистических его симпатий — несколько актеров и актрис, литераторов, художников, музыкантов. Все — большие люди в своих специальностях, настоящие яркие таланты, с честною любовью к своему искусству, искатели вдохновенных целей и новых средств. В обществе этом Хлебенный почти всегда немо безмолвствовал, но умел — уже одним присутствием своим — разжигать одушевленные беседы и пылкие споры, к которым прислушивался с особым каким-то вниманием — необычайно умным и даже как бы мечтательным… Город, конечно, сплетничал, что все меценатство Силы сводится к разврату с красивыми актрисами. Этот человек действительно любил женщин, но почитал себя, а пожалуй, и в самом деле был глубоко в них несчастным. Развращенный привычкою миллионера безотказно покупать все, что нравится, — он с юности утвердился в цинической уверенности, что не продажных женщин для него нет, а продажных почитал всех равными — будь то светская красавица, которую предварительно надо таинственно засыпать ценными бумагами и брильянтовым дождем, будь то обыкновенная уличная женщина за три рубля. В качестве законной супруги Сила Кузьмич имел — уже лет двадцать — дородное и по-своему красивое, но редко трезвое и пребеспутное чудовище из породы Липочек Большовых. Несмотря на свой сорокалетний возраст; чудовище ставило ему рога решительно с каждым охочим офицером сменявшихся в городе полков, к чему Сила Кузьмич давно уже относился с глубочайшим равнодушием. Только рожать чудовищу было воспрещено строжайше. Собственных детей своих от этой дамы — уже довольно взрослых — Сила Кузьмич воспитывал за границею: сына в Англии, дочь в Швейцарии. Супругу свою он презирал всесовершеннейше, даже не удостаивая скрывать то ни от нее, ни от других.
