Том 5. Багровый остров полностью

Серафима Владимировна Корзухина, лет 25, петербургская дама.

Сергей Павлович Голубков, лет 29, сын профессора-идеалиста.

Высокопреосвященный Африкан, архиепископ Симферопольский и Кара-Базарский, архипастырь именитого воинства, он же, страха ради иудейска, химик Махров.

Паисий — монах.

Баев — товарищ.

Первый буденновец.

Второй буденновец, с фонарем.

Григорий Лукьянович Чарнота, 35 лет, запорожец по происхождению, генерал-майор, командующий сводной кавалерийской дивизией в армии генерала Врангеля.

Барабанчикова — мадам, существующая исключительно в воображении генерала Чарноты.

Люська, походная жена генерала Чарноты.

Крапилин, вестовой Чарноты, человек, погибший из-за своего красноречия.

Маркиз де Бризар, обрусевший француз, командир гусарского полка в дивизии Чарноты.

Гусарский ротмистр той же дивизии.

Игумен дряхлый и начитанный.

Монахи.

Роман Валерианович Хлудов, 35 лет.

Голован, есаул, адъютант Хлудова.

Белые штабные офицеры.

Комендант станции.

Начальник станции.

Николаевна, жена начальника станции.

Олька, дочь начальника станции, 4-х лет.

Корзухин Парамон Ильич, муж Серафимы, лет 45.

Тихий, начальник контрразведки.

Скунский — служащий в контрразведке.

Гаджубаев — тоже.

Главнокомандующий вооруженными силами Юга России.

Его конвойные казаки.

Летчик.

Личико в кассе.

Артур Артурыч — тараканий царь.

Фигура в котелке и в интендантских погонах.

Турчанка-мамаша.

Проститутка-красавица.

Английские, французские и итальянские моряки.

Трое в павлиньих перьях, с гармошками.

Турецкие и итальянские полицейские.

Мальчишки (турки и греки).

Муэдзин.

Армянские и греческие головы в окнах.

Антуан Грищенко, лакей Корзухина.

Грек Дон-Жуан.

Сон первый происходит в Северной Таврии в октябре 1920 года.

Второй сон — где-то в Крыму в начале ноября 1920 года.

Третий и четвертый — в начале ноября в Севастополе.

Пятый и шестой — в Константинополе, летом 1921 года.

Седьмой — в Париже, осенью 1921 года.

Восьмой, последний — осенью 1921 года, в Константинополе.

...Мне снился монастырь...

Слышно, как хор монахов в подземелье поет глухо: «...Святителю отче Николае...» Из тьмы возникает скупо освещенная свечечками, прилепленными у икон, внутренность монастырской церкви, где-то в Северной Таврии. Неверное пламя выдирает из тьмы конторку, в коей продаются свечи, широкую лавку возле нее, окно, забранное решеткою, шоколадный лик святого, полинявшие крылья серафимов, золотые венцы.

За окном безотрадный октябрьский вечер с дождем и снегом. На лавке, укрытая с головою попоной, лежит и страдает мадам Барабанчикова, химик Махров, в бараньем тулупе, примостился у окна и все силится что-то в нем разглядеть. В высоком игуменском кресле сидит Серафима Владимировна Корзухина. Она в черной шубе. Судя по лицу, Серафиме нездоровится. У ног Серафимы, на скамеечке, рядом с чемоданчиком, сидит Сергей Павлович Голубков, петербургского вида молодой человек, в черном пальто и в перчатках.

Монахи (поют таинственно). ...Святителю отче Николае, моли Бога о нас...

Голубков (прислушавшись). Вы слышите, Серафима Владимировна? Поют... У них внизу подземелье... пещеры, как в Киеве. Вы бывали когда-нибудь в Киеве, Серафима Владимировна?

Серафима. Нет. Что? В Киеве? Нет.

Голубков. Как странно. Временами мне начинает казаться, что я вижу сон. Бежим мы с вами, Серафима Владимировна, по весям и городам... Попали в церковь. Я, сидя на чемодане, заскучал по Петербургу. Вдруг вспомнилась так отчетливо моя лампа на Караванной, книги...

Серафима (шепотом). Зачем же вы бежали, Сергей Павлович? Нужно было остаться.

Голубков. О нет! Это бесповоротно, и пусть будет что будет. И потом вы уже знаете, что скрашивает мой путь... С тех пор, как мы встретились в коридоре вагона, под фонарем, прошло ведь, в сущности, немного времени... один месяц скитаний, а между тем мне кажется, что я знаю вас уже давно. Мне чудится коридор теней, освещенных вашими глазами. И когда они со мной, я не чувствую тяжести. Мысль о вас я легко несу через октябрьскую мглу. Пусть нам светит фонарь в теплушке. Я донесу вас в Крым и сдам вашему мужу. (Помолчав.) А вы будете рады, Серафима Владимировна? Когда увидите его? Молчите? Ну тогда я вам скажу. Я успокоюсь за вас, но в то же время буду страдать.

Серафима. Почему?