– Ваня, а ты бы воздержался – не ходил, – сказала Нюра.
Но Ивану очень интересно с профессором.
– Да будет тебе! Чего тут такого? Рядом же.
– Да ничего! Будешь потом по вагону бегать...
– Нюра, он не будет бегать по вагону, – пообещал профессор.
И профессор с Иваном ушли.
А луна светила!.. Ночь шла по земле, выстилая на полях белые простыни.
Жутковато, гулко прогудел мост... Поезд выскочил из его железной паутины и громко закричал, радуясь воле.
Выбежали к дороге белоногие березки – и такие они ясные, белые под луной, такие родные... И грустные. Смотрят вслед поезду.
– А вот вы приезжайте, посмотрите! – шумел в купе, где студенты, щедрый, размашистый Иван. – Вот тогда узнаете, как я живу!..
Студентам весело. Ивану тоже.
Только профессор как-то задумчиво смотрел на Ивана: не то ему жалко Ивана, не то малость неловко за него.
– А косить мы будем?
– А зачем косить? У нас теперь машины косют... А-а, так – в охотку? Можно покосить. Я вас устрою. Но это, ребятки, тяжело. Лучше мы с вами сядем в лодочки... Как в песне-то поется:
Студенты засмеялись.
– А «Волга» у вас есть?
– А зачем она мне? Я без «Волги» вот так живу! Я, ребятки, живу крупно. Чего только у меня нет! У меня – зайдешь в дом – пять ковров сразу висят. Персидских.
– А шкура медвежья есть?
– Три штуки. Одна в прихожке – я сапоги об ее вытираю, одна в детской, детишки на ней играют, волосья дерут... Дальше, посмотрим направо – барометр висит...
– А громоотвод?
– Громоотвод – на крыше. Я пока внутренность описываю. А налево, как зайдешь, – сервант на тоненьких ножках. Я его один раз – с получки – задел нечаянно, на сорок восемь рублей одной только посуды расколол...
– Жена вам – скандал?
– Не, она у меня не базланит. Это не то что есть некоторые... Ох, не будьте такими – это хуже всего на свете. Тут и так-то... не сладко, а если еще и дома... Если я устал как собака, я посплю, отдохнул – можно снова за работу. А если еще дома... Нет, это плохо. Хуже нет.
– Вы же говорите, вы хорошо живете.
– Я-то хорошо! Я про других. Я-то – дай бог каждому! Я, допустим, прихожу с работы: «Ну, Нюся, давай корми, голубушка». Она на стол – картошку с мясом. Мясо у меня круглый год не выводится. Свиннота эта у меня вот здесь сидит, – Иван хлопнул себя по загривку. – Ох, и прожорливые же!.. Иной раз взял бы ружье и пострелял всех к чертовой матери. А если, бывает, совсем здорово устанешь на работе, я сразу, с порога: «Ну, Нюся...»
Нюра сидела одна у темного окна, слушала песни по радио.
Вошел профессор.
– Ну, Нюся!.. Что, скучаем?
– Что он там? – озабоченно спросила Нюра.
– Иван?.. Да ничего особенного, не беспокойтесь. Рассказывает студентам, как он хорошо живет, богато.
– Тьфу, трепло! Вот трепло-то! Пара штанов завелась лишняя да рубаха-перемываха... Богач! Вот, знаете, так мужик – ничего, грех жаловаться: ребятишек любит, меня жалеет... Но как выпьет, тут уж держись: или хвастать начнет, какой он богатый, или в драку лезет. И ведь сколько уж раз учили, дурака, один раз голову стяжком проломили – неймется! Нальет глаза, и все нипочем: на пятерых – на пятерых лезет.
– Часто пьет?
– Да нет, так-то грех тоже жаловаться. Работает-то он, правда, много. У их все в роду – работники. Его уважают. А вот есть эта дурацкая замашка... Как праздник подходит, так у меня душа загодя болит. Люди веселятся, а я сижу дома, жду: счас прибегут, скажут: «Ванька дерется!»
Профессор вздохнул.
– Смеются там над ним? – спросила Нюра.
– Да нет... Ну, молодые: им палец покажи, они смеяться будут. Там все беззлобно... Сострить опять же можно. Только... – профессор не стал говорить, что это «только». – Ничего. Не беспокойтесь.
– Как же не беспокоиться – не чужой. Сердце-то болит.
В купе, где студенты, слышно, запели под гитару нечто крикливое, бестолковое:
– Пираты, – в раздумье молвил старик профессор. – Пираты, ковбои... Суровая зелень. Отчаянный народ.
В купе заглянул курносый парень.
– Это у вас?
– Что?
– Пели-то.
– Нет, это по соседству, – сказал профессор. – Они уже перестали. Слова списать?
– Я бы их так запомнил... Хорошая песня.
– Куда путь держим? – спросил профессор.
– В Крым, – курносый присел на диван. – Второй раз. Опять радикулит... Замучил.
– Болит? – посочувствовала Нюра.
– Болит, – отмахнулся курносый, настраиваясь поговорить о другом. – Во народу где! Идешь по пляжу – тут женщина голая, там голая – валяются. Идешь, переступаешь через их...
– Совсем голые?! – удивилась Нюра.
– Зачем? В купальниках. Но это же так – фикция. Я сперва в трусах ходил, потом мне один посоветовал: «Купи плавки!» Так они что там делают: по улице и то ходят вот в таких вот штанишках – шортики называются, – курносый чуть подсюсюкивал, у него получалось – «станиски», «сортики». – Ну, идешь, ну, смотришь же... Неловко, вообще-то...
