...В это время далеко на дороге показался самосвал Петра. Двое стоявших у «Волги» пригляделись к нему. Поняли, что самосвал гонит сюда, крикнули что-то в сторону леска. Из леска тотчас выбежал один человек, Губошлеп, пряча что-то в карман. Тоже увидел самосвал и побежал к «Волге». «Волга» рванула с места и понеслась, набирая скорость...
Самосвал поравнялся с рощицей.
Люба выпрыгнула из кабины и побежала к березам.
Навстречу ей тихо шел, держась одной рукой за живот, Егор. Шел, хватаясь другой рукой за березки. И на березах оставались ярко-красные пятна.
Петро, увидев раненого Егора, вскочил опять в самосвал, погнал было за «Волгой». Но «Волга» была уже далеко. Петро стал разворачиваться.
Люба подхватила Егора под руки.
– Измажу я тебя, – сказал Егор, страдая от боли.
– Молчи, не говори, – сильная Люба взяла его на руки. Егор было запротестовал, но новый приступ боли накатил, Егор закрыл глаза.
Тут подбежал Петро, бережно взял с рук сестры Егора и понес к самосвалу.
– Ничего, ничего, – гудел он негромко. – Ерунда это... Штыком насквозь прокалывали и то оставались жить. Через неделю будешь прыгать...
Егор слабо качнул головой и вздохнул – боль немного отпустила.
– Там пуля, – сказал он.
Петро глянул на него, на белого, стиснул зубы и ничего не сказал. Прибавил только шагу.
Люба первая вскочила в кабину. Приняла на руки Егора. Устроила на коленях у себя, голову его положила на грудь себе. Петро осторожно поехал.
– Потерпи, Егорушка... милый. Счас доедем до больницы...
– Не плачь, – тихо попросил Егор, не открывая глаз.
– Я не плачу...
– Плачешь... На лицо капает. Не надо.
– Не буду, не буду...
Петро выворачивал руль и так, и этак – старался не трясти. Но все равно трясло, и Егор мучительно морщился и раза два простонал.
– Петя... – сказала Люба.
– Да уж стараюсь. Но и тянуть-то нельзя. Скорей надо.
– Остановите, – попросил Егор.
– Почему Егор? Скорей надо...
– Нет... все. Снимите.
Петро остановился.
Егора сняли на землю, положили на фуфайку.
– Люба, – позвал Егор, выискивая ее невидящими глазами где-то в небе – он лежал на спине. – Люба...
– Я здесь, Егорушка, здесь, вот она...
– Деньги... – с трудом говорил Егор последнее. – У меня в пиджаке... раздели с мамой... – у Егора из-под прикрытых век по темени сползла слезинка, подрожала, повиснув около уха, и сорвалась, и упала в траву. Егор умер.
И лежал он, русский крестьянин, в родной степи, вблизи от дома... Лежал, приникнув щекой к земле, как будто слушал что-то такое, одному ему слышное. Так он в детстве прижимался к столбам.
Люба упала ему на грудь и тихо, жутко выла.
Петро стоял над ними, смотрел на них и тоже плакал. Молча.
Потом поднял голову, вытер слезы рукавом фуфайки.
– Да что же, – сказал он на выдохе, в котором почувствовалась вся его устрашающая сила, – так и уйдут, что ли? – обошел лежащего Егора и сестру и, не оглядываясь, тяжело побежал к самосвалу.
Самосвал взревел и понесся прямо по степи, минуя большак. Петро хорошо знал здесь все дороги, все проселки и теперь только сообразил, что «Волгу» можно перехватить – наперерез. «Волга» будет огибать выступ того леса, который синел отсюда ровной полосой... А в лесу есть зимник, по нему зимой выволакивают на тракторных санях лесины. Теперь, после дождя, захламленный ветками зимник даже надежнее для самосвала, чем большак. Но «Волга», конечно, туда не сунется. Да и откуда им знать, куда ведет тот зимник?
...И Петро перехватил «Волгу».
Самосвал выскочил из леса раньше, чем здесь успела прошмыгнуть бежевая красавица. И сразу обнаружилось безысходное положение: разворачиваться назад поздно – самосвал несся в лоб, разминуться как-нибудь тоже нельзя: узка дорога... Свернуть – с одной стороны лес, с другой целина, напитанная вчерашним дождем, – не для городской машинки. Оставалось попытаться все же по целине с ходу, на скорости, объехать самосвал и выскочить опять на большак. «Волга» свернула с накатанной дороги и сразу завиляла задом, пошла тихо, хоть скреблась и ревела изо всех сил. Тут ее и настиг Петро. Из «Волги» даже не успели выскочить... Труженик-самосвал, как разъяренный бык, ударил ее в бок, опрокинул и стал над ней.
Петро вылез из кабины...
С пашни, от тракторов, к ним бежали люди, которые все видели.
В путанице ферм, кранов и тросов большой стройки девушка-почтальон нашла бригадира Ивана Громова. Иван, задрав голову, кричал кому-то:
– Смотреть надо, а не ворон считать!
Сверху что-то отвечали.
– Слезь у меня, слезь... Я тут с тобой потолкую! – проворчал Иван.
– Вы Громов?
– А?
– Громов Иван Николаич?
– Ну.
– Телеграмма...
Иван взял телеграмму, прочитал... Посмотрел на девушку, сел на груду кирпичей, вытер рукавом лоб (девушка, видно, знает содержание телеграммы, понимающе смотрит на бригадира, ждет с карандашиком и квитанцией, где Иван должен расписаться).
Иван еще раз прочитал телеграмму... Склонил голову на руки.
Подошли двое рабочих из бригады.
– Что, Иван?
– Отец помирает, – сказал Иван, не поднимая головы.
– Распишитесь, – попросила девушка.
– А?
– За телеграмму...
Иван машинально чиркнул, куда ему показали. Девушка ушла.
