– Не знаю, – говорила спокойным, чуть не скучающим голосом, – уж и любила ли когда-нибудь.
– Полюбила другого?
– Нет, никого у меня нет.
Он взволнованно ходил по комнате. Хотел сделать жене патетическую сцену, но сцены не выходило. И чувствовал в глубине души, что ему все равно, но что это ужасно неприлично.
– Ты подумала, что будут говорить?
– Подумала, – кротко отвечала она. – Да что думать, я твердо решилась.
Ходил, пожимал плечьми. Соображал что-то о деньгах.
– Если у тебя никого нет, то я не понимаю, чем ты будешь жить. Я не могу жить на два дома.
– Буду работать. Не беспокойся, ничего зазорного не сделаю, твоего имени срамить не стану. Займусь работою вполне приличною. Я для этого достаточно знаю.
И ушла от мужа, взяла и сына с собою. Сына, конечно, ни за что бы мужу не оставила, ведь из-за сына и от мужа ушла.
Что больше вырастал мальчик, то яснее становилось для нее, да и для посторонних, их разительное несходство. Матери даже больно было видеть своего сына, ясное свое солнышко, рядом с этим чужим, холодным, ровным человеком. Ее солнышко, и этот начальник отделения!
И вот теперь они одни.
Мать посмотрела на свои маленькие часики, – скоро придет ее солнышко, – вложила лист рукописи в английский лексикон и подошла к камину подбросить дров.
Пылали сухие поленья, тая и распадаясь на яркие уголья. Знойною теплотою веяло от широкого устья камина. Не зажигая лампы, она сидела в качалке, грея бледные руки, успокоенные на коленях. И размечталась, опять унеслась мечтою к далекому, к невозвратному, к тому единственному, благостному мигу. Единственная, сладостная встреча!
И не знала она, что это было, любовь или внезапное вдохновение, наитие силы, движущей мирами и сердцами. Был ясный день, и волны морские торжественно и звучно бились о пустынный берег. В прибрежной роще они были вдвоем, она и он, неведомый, первый раз увиденный и сразу взявший ее душу и поднявший ее выше звезд. Забылся мир, померкло солнце, и голос волн казался непостижимо далеким, – и только его слова, его дивная речь о том, о чем ни от кого другого она не слышала. Глубокие, быть может соблазнительные, слова о человеке.
К вечеру, прощаясь с нею, сказал ей неведомый возлюбленный:
– Я уйду от тебя навсегда, и ты меня больше не увидишь.
– Кто же ты? – спросила она.
Лицо его было, как ясный лик восходящей зари, когда он говорил:
– Я тот, кто приходит только однажды.
– Каким же именем мне называть тебя, когда я буду о тебе молиться?
И он отвечал:
– Я с тобою всегда буду, и всякая твоя мысль будет молитва, и всякая твоя молитва будет обо мне.
– Что же со мною будет? – спросила она.
И он отвечал:
– Ты родишь сына и в нем узнаешь меня, и он будет тебе солнцем и жизнью.
Где-то недалеко послышались людские голоса и людской смех за деревьями; слышно было, что кто-то идет лесом к берегу. Тогда неведомый возлюбленный поцеловал ее поцелуем долгим и пламенным и быстро пошел от нее прочь. И скоро скрылся за деревьями, а она вернулась в свой скучный дом. И на будущую весну родила сына.
Вот он идет! Вот стал на пороге.
– Жизнь моя! Солнышко мое!
Словно еще ярче стало яркое пылание в камине. Не успела подняться ему навстречу, – уже он обнимает и целует мать.
– Греешься, мамочка? Пусти и меня погреться. На дворе мороз ух какой!
Смотрит на маму пытливым взором, – и покраснела мама опять.
– Ты сегодня румяная, мамочка.
– Солнышко мое, оттого, что ты со мною.
А в ушах ее все звенит его вчерашний вопрос. Неужели опять спросит?
Первый раз спросил ее вскоре после того, как она ушла с ним от мужа. Долго рассматривал карточки в альбоме, потом неожиданно спросил:
– Мама, кто мой отец?
Так неожиданно было услышать от двенадцатилетнего мальчика этот вопрос, что ее в жар бросило. Засмеялась принужденно, обратила в шутку. Мальчик покраснел, замолчал. И вот почти два года не говорил об отце.
А вчера опять неожиданно:
– Мама, я думаю, что твой муж мне не отец.
Мать зарделась:
– Солнышко мое, что ты говоришь!
– Зачем же ты ушла от него?
– Солнышко, разве нам так не лучше?
– Лучше, мамочка, но ведь это же и показывает…
Но мать остановила его:
– Не будем сегодня говорить об этом.
Сын замолчал. А она вечером, ночью, утром все думала, сказать ли мальчику правду или промолчать. И не знала как быть.
Неужели сегодня он опять заговорит о том же? И он начал:
– Мама, у тебя лицо прекрасное и чистое, как у святой, и никто не скажет о тебе худо. Ты – тихая и кроткая, как ангел воплощенный.
– Солнышко мое, не хвали меня, – остановила она сына.
Он упрямо сдвинул брови и продолжал:
– А под этою ангельскою личиною ты что таишь, мама? Я хочу знать.
– Солнышко, ты опять о том же.
– Да, мамочка, о том же.
– Но я же тебе сказала вчера, что не хочу говорить.
Он сидел у ее ног на скамеечке и смотрел на рассыпающиеся угли, на веяние жаркого пламени над ними.
Мальчик задумчиво сказал:
– Точно красные бесенята скачут. Злое дело гибели и разрушения творят, – а мы греемся. Я иногда думаю, и мне как-то странно становится, мамочка: если бы не было зла, этой раскаленности огненной, может быть, и счастья нашего не было бы.
