Вас из спячки выводят только оглушительные, громовые удары. «Гром не грянет — мужик не перекрестится», — вот ваша тактика!
Так поймите же, наконец, что эта политика систематического опаздывания и близорукости грозит нам неисчислимыми бедами. Приучитесь, наконец, думать «на свободе», прежде чем «ударит гром на небе».
Нам с вами по пути, но мы торопимся, нам некогда. Мы верим, что железо куют, пока горячо. А вы по-другому мыслите: тише едешь и т. д.
Поспешишь — людей насмешишь, — вот ваша дорожка.
Что говорить, — так покойнее.
Только велика ли тут заслуга в этой расчетливости, в этой медленности, граничащей с неподвижностью?
Мы понимаем осторожность, но согласитесь сами, что ваша осторожность перешла в робкое выжидательное прозябание «в политических окопах».
Когда надо итти, — вы сидите; когда надо мчаться вскачь, — вы еле переставляете ноги.
Нам по пути с вами, товарищи, только вы слишком медлительны. Оставайтесь в окопах, а мы пойдем в атаку.
8 сентября 1917 г.
Он совершился вчера — разрыв окончательный и бесповоротный. У них была еще, по-видимому, надежда примирить, сгладить, соединить несоединимое.
Были в запасе и фальшивые ласки, были оскорбления, язвительные словечки, насмешки и проч.
Когда примирение не состоялось, они пустили в ход тяжелую артиллерию. Но мы молчали. В наши задачи не входило целый вечер заниматься оскорблениями.
Как быть с Думой? — Этим вопросом они предполагали, видимо, оглушить.
«Если некем заменить — работать будем, но выступаем как самостоятельная группа, заявляя от своего — не от вашего — имени те или иные требования».
Заробели. Замялись. Зашушукали. Впрочем, один распетушился:
— Давайте, допустим, это ничего, — горячился он, — это как раз хорошо… Они будут солидарны, вероятно, с большевиками, с ними будут выступать и тем самым живо оскандалятся. Большевики в думах скандалятся, посмотрите, вон в Костроме.
Злоехидная затея товарища не была принята…
И правильно поступили, что решились, наконец, сказать определенно о согласии расстаться с нами.
А как им хотелось удержать нас! Как хотелось!
Желание прекрасное и осуществимое, если б вы могли взять хоть немного полевее, товарищи минималисты.
11 сентября 1917 г.
Минимум два раза в неделю собираемся на товарищеские беседы. Нам приходится спешно готовиться и постигать Трудовую Республику.
Работа, собственно, сводится к тому, что я знакомлю товарищей с основными положениями максималистов и параллельно разбираю социалистические программы.
Выявляется большой интерес. Возникает масса вопросов. Приходится быть универсальным и разрешать единым духом чуть не мировые проблемы.
Беседуем часа два-три обыкновенно в Совете. Нет у меня помощников, некому поговорить и потому беседы смахивают на лекции.
Чтобы иметь возможность снять здание под комитет, приходится подрабатывать — читать ряд лекций в ближайших городах и крупных селах.
Наши анархисты начинают все определенней заявлять о своих анархических склонностях. Предлагают, например, силой занять чужое здание под комитет. Но ясно, что, начиная прямо с захвата, — мы попадем в фальшивое положение. О нашем существовании еще мало кто знает. Ничем положительным мы еще себя не зарекомендовали, и этот преждевременный захват может лишь повредить общему делу. Чем больше читаю и толкую про Трудовую Республику, тем больше верю в ее спасительную роль.
Все-таки работников нет, и дело пока что не развивается. Ждем литературу и газеты.
Может, тогда и тронемся вперед побыстрей.
22 сентября 1917 года.
Я увидел их впервые — старых работников-максималистов:
Максималисты устроили в Питере митинг. Между прочим, пришлось говорить и мне.
Потом Ривкин пригласил к Нестроеву, где собирались в эту ночь старые друзья.
Ривкин — маленький, худенький, бледный, с огромной черно-кудрой шевелюрой, с черной бородой, которую то-и дело потаскивает за кончик. Ходит как-то согнувшись, говорит, — смотрит задумчивыми, умными глазами прямо в лицо собеседнику. С ним я увиделся еще в Трудовой Республике, где забирал литературу.
Тагин — сухой, высокий, некрасивый с бесцветным лицом. Под очками не видно глаз.
Любит говорить и часто излишне пространно. По-видимому, неважный психолог, так как заморил утомленную аудиторию скучнейшим докладом о прибыли и убытке, заставил ее рассосаться и утерял за полчаса человек двести слушателей.
Нестроев — высокий, бледно-смуглый, с окладистой черной бородой. Ему, по-видимому, лет 38–40. Красивый, неожиданный, нервный. Он все время как-то невольно повертывается во все стороны, словно ожидая нападения — плод долгой подпольной работы.
Нестроев встретил нас в корридоре и узнал только Ривкина. Тут был и старый работник, под кличкой «
— Тагин, ты!
— Я, братец, я…
— А это… постойте, постойте… дайте припомнить… Да это не вы ли, товарищ «Яша»?
— Узнал все-таки…
— Эх, друзья, друзья, а я думал, что вас уже вздернули всех… На-ко, снова пришлось увидеться…
