Дошли до Казанского собора — матрос не отстает.
— Ну, — говорит, — приходите сюда, в садик!
Не отвечая, она повернула на Казанскую и в первый попавший двор, будто домой, и там на лестницу.
А матрос остался внизу, подождал-подождал — непонятное дело:
«ведь он же знает такое место, где можно кофе выпить и закусить!» —
плюнул и пошел.
На углу Троицкой женщина над ларьком: нитки, иголки, мыло.
Голос сзади (с зубами!):
— Мюр-и-Мерилиз, правда?
— Правда, — сказала она и, не оборачиваясь, быстро пошла по Троицкой.
Нагнал:
— Ах, как бы я хотел с вами познакомиться!
— Я спешу, — сказала она.
— Так я вас провожу.
Она в парикмахерскую — к б. Жарову: все равно, мыло надо купить.
В парикмахерских мылом промышляли и, конечно, изпод полы или, сказать по-иностранному, нелегально!
И купила она кусок, выходит! а тот (с зубами!) ждет.
— Скажите, пожалуйста, ваше имя: я давно за вами слежу.
— Маргарита Васильевна! — назвала Вера Ивановна имя своей подруги, с которой служила.
— Ну, вот, Маргарита Васильевна, не бойтесь вы меня! — и от чувств он всхлипнул, — я железнодорожник, за продовольствием езжу. На днях поеду, окорок привезу! — и он выговорил с особенным чувством это слово «окорок», вышедшее за эти годы из употребления, как «лимон» и «апельсин» — хотите, вам привезу?
— Нет, не надо! — и она подошла к дому, где жили знакомые: — я сюда, зайду к подруге.
— А вы где живете?
— Улица Гоголя, — и она назвала номер дома своей службы.
— Так можно и написать: Маргарите Васильевне?
— — —
И что же вы думаете: написал! И Маргарита Васильевна получила письмо. Ничего не понимает: изъяснение чувств с упоминанием продовольствия и про окорок — «окорок» подчеркнуто.
А дня через два идет «Маргарита Васильевна» по Невскому, а навстречу «Окорок». Страшно обрадовался.
— А я уж вернулся: целый окорок привез! Поделимтеся со мной. Давайте условимся: вы ко мне придете —
— Мне не нужно, — сказала «Маргарита Васильевна» и стала переходить на ту сторону к б. Гурмэ.
У Гурмэ продают теперь резиновые подошвы!
«Окорок» чего-то замешкался: или в изумлении перед «не нужно»? — но сейчас же сообразил, догнал.
— Да вы не беспокойтесь, Маргарита Васильевна, мои намерения честные: я вдовец.
— Мне муж не позволяет никуда ходить! — сказала «Маргарита Васильевна» ясно и понятно, чтобы было для «честных намерений» и ясно и понятно.
— Так вы зарегистрировались?
— Да. Зарегистрировалась.
— — —
Я видел свет в этом мире, где, мне казалось, иногда, движут жизнью никакие «идеи», а «машина», и двигатель — «мошенник», в годы огрубения и отчаяния человеческого в войну и после, когда, казалось, сами небеса, истерзанные мольбой о помощи и мире, висели разодранными лохмотьями, а вместо «тихого света» электричеством сияла улыбающаяся всему миру «идеальная» рожа нажившегося на войне хлюста.
Я видел свет и в самую темь нашей, от всего света «затворенной», жестокой жизни.
Надо было мне достать лекарство. А лекарство, что оставалось еще в Петербурге, взято было «на учет», и в аптеках редко чего выдавали. (Ведь все бесплатно!) И я проник к самому главному — в Комздрав (Комиссариат здравоохранения) за подписью, чтобы выдали. Так и день прошел. И уж под вечер я выбрался на Гороховую в аптеку: там был аптекарский склад и только там я мог получить лекарство.
В аптеке я застал хвост. И стал со всеми в дверях — все вижу. А выдавали по особым рецептам, как я узнал, рыбий жир. И за этим-то рыбьим жиром и была такая очередь.
Рвань последняя «вопиющая» — много навидался я бедноты в очередях и особенно среди «нетрудового элемента», т. е. людей не физического труда, в «Доме литераторов» на Бассейной, в «Доме ученых» на Миллионной и в «Доме искусств» на Мойке, да и сам я был неказист, но здесь — все были как на подбор. Ведь самая зима, а что-то очень уж легко и по-летнему — и вот всякие тряпки и лоскуты и какие-то облезлые хвосты торчали из самых непоказанных мест, а лица были отеклые, дергающиеся.
Мне особенно врезался в глаза очень высокий, выше всех — рыжий с вытянутой шеей: его очередь приближалась. И я уж не мог не следить за ним.
— Учитель Балдин, — сказал он, как-то вытянув шею, так вытягивают просители, так вытягивает, я это на улице здесь замечал в Париже, человек, у которого нет ничего, а идет он около всего, — учитель Балдин, — повторил он, — рыбий жир!
На прилавке ряд одинаковых пузырьков, как иод отпускают таких, не больше — и это был рыбий жир, за которым стояла очередь, и к которому вытягивал шею учитель Балдин.
