Ко мне — в самый нижний этаж — прекратилось. А вот к Смётовой, она надо мной, вскоре опять потекло.
И почему-то вообрази эта Смётова, что течь — от Скворцова!
Потому ли, что Скворцов на самом на верху: изволь с верху всякий день ведро выносить, — кому хочешь, опостылет!
Или уж очень измучилась она и надо же на кого-нибудь — ведь подтирать-то пол, повторяю, это такая мука, и не знаю я, что еще бывает хуже: в холод с треснутыми руками —
Редкий вечер Смётова не стучала к Скворцову (электрические звонки давно не действовали!) — по стуку узнавал Скворцов, кто. И всякий раз подолгу держала она Скворцова на холоде.
Она доказывала ему:
«что уборной нельзя пользоваться!»
«что это — преступление: ее заливает!»
«и руки у нее все потрескались!»
И доказывая, умоляла —
— — прекратить!
И слезы стояли у нее в глазах.
Скворцов, покорный по-своему, покорно принимавший все, вдруг стервенел:
— И почему вы уверены, — кричал он, — что это от меня? Почему? Почему не от уполномоченного? или от Вавилонова? Терёхина? Пузырева? Алимова?
А в ответ были одни слезы —
они говорили яснее всяких слов, почему.
Я как-то встретил Смётову на улице: она уж как остеклела, — лицо вздрагивает, глаза косят. Ну, разговорились: всё про это, про что же еще!
- — Знаете, это-то еще ничего, а настанет весна, и всех зальет! — сказала она, — у меня одно желание: помереть бы!
— — —
Я рассказал Скворцову.
Но чем же он может помочь?
— Ей-Богу ж, я тут совсем не виноват: это — не я!
Я понимаю, и я не к тому, чтобы кого-нибудь винить, я просто — жалко!
Смётова жаловалась уполномоченному, но Назаров, по привычке, требовал оправдательный документ (он на всё требовал оправдательный документ!), а на такое — где ж его возьмешь?
Еще выше 6-го этажа по черной лестнице чердак и там тоже площадка.
В прачешной не стирали — из прачешной пользовались водой: вода в доме совсем прекратилась, и не только до 3-го этажа, а и у нас — в первом чуть только просачивалась. Чердак стоял пустой — белье не вешали. А если бы кто и повесил и французским ключом запер, все равно, стянули бы. Стирали в комнатах — в комнатах и развешивали.
И вот когда вышло постановление Домкомбеда не пользоваться уборными, охотники — ведь не всякому охота на людях в орла играть! — на чердачную площадку и стали похаживать.
И ничего — мороз! — мороз все заколйт, ровно и нет ничего.
Скворцов как-то встретил: одного нисходящего, другого восходящего — это Мешков и Суров, соседи. И понял: ведь, когда придет весна, за чердачную площадку он отвечать будет —
и уж никакой чудесный случай не спасет: ведь сколько надо голодных собак! — да столько не найдется собак во всем Петербурге.
— — —
Последние дни мороза ознаменовались величайшим событием в нашем районе, об этом только и разговору.
Ни повальные обыски — это такая ерунда, о которой и говорить не стоит: оружия ни у кого нет и не было, а продовольствие, хоть и маленький запас — фунтовой, а всякий с течением времени так исхитрился прятать, половицы подымай, ничего не найдешь! Нет! дело сурьезнее и отчаяннее:
закрыли наш единственный рынок!
И теперь, если что надобно (а как не надобно!), или тащись к Покрову (Покровский рынок еще не закрыт!), или плати мешочнику втридорога! А уж насчет продажи домашних вещей, просто и не знаю.
Ко мне зашел товарищ Черкасский.
Черкасский занимает очень большое место: «ответственный работник»!
Я рассказал ему нашу домашнюю историю: скворцовский чудесный случай и о Смётовой — «заливает!»
Но он плохо меня слушал, я это заметил: у него засело свое — не менее чудесное. —
