— — безулыбная старуха Прасковья Пименова влезла в духовку.
Вошел Клюев: он в огромной соломенной шляпе, в поддевке, но уж без своего серебряного креста: «Страха ради революции».
У нас стоит инструмент: не то это арфа, не то гусли, — и никак не подойдешь.
«Не арфа и не гусли, — объясняет Клюев, — а самопишущее перо Adler, без чернил пишет!»
Мы ходим вокруг инструмента, но потрогать нет никакой возможности.
П. С. Романов и И. В. Жилкин рассматривают материи.
«Революция, — говорит А. С. Рославлев, — это перекоп всей земли; она встряхнет все до основания. Надо разбить все стекла, посшибать с колоколен кресты и по возможности перетасовать все население: первые да будут последними и последние будут первыми. И тогда начнется новая жизнь!»
А я сижу один и со мною Н., только она гораздо меньше, чем на самом деле, она меня слушает, а я ей рассказываю о нашем трудном житье-бытье. И начинается словесное: все вещи исчезли, одни слова — «деление состояний души».
И я прохожу от обыденного к истонченной сложнейшей отвлеченности, а в житейском подымаюсь с Земляного вала в Таганку.
Проснулся, еще ночь — лунная холодная ночь — ислышу, поют — —
Это была какая-то ведовская песня: женские охрипшие голоса врозь с мужскими.
Я долго лежал, не могу заснуть, все слушаю: голоса скакали, крутились, «катали», как тут говорят, пели купальские песни.
